Тахира Мафи 
Разгадай меня

Разрушь меня – 2

«Тахира Мафи "Разгадай меня"»: АСТ; Москва; 2014
ISBN 978-5-17-081364-3
Аннотация

Джульетте — девушке, обладающей особым даром, — удалось вырваться из рук опасных и безжалостных людей, пытавшихся использовать ее как «идеальное оружие».
Ей повезло — она оказалась среди друзей, способных помочь ей, поддержать и понять природу ее необыкновенных способностей.
Однако те, кто однажды уже пытался разрушить жизнь Джульетты, по-прежнему идут по ее следу — и они сильны как никогда и готовы на все.
С каждой секундой времени все меньше. С каждой секундой приближается решительная битва, которая определит будущее Джульетты…
В книгу включена повесть «Разрушь меня».
Читайте рассказ «Уничтожь меня», также включенный в это издание.

Тахира Мафи
РАЗГАДАЙ МЕНЯ

УНИЧТОЖЬ МЕНЯ

Пролог

Меня ранили.
И, как выясняется, пулевое ранение — более неприятная штука, нежели я предполагал.
Моя кожа делается холодной и липкой, я прилагаю титанические усилия, чтобы дышать. Боль рвет на части правую руку, отчего мне очень трудно сосредоточиться. Мне приходится с силой зажмуривать глаза, стискивать зубы и заставлять себя не потерять сознание.
Творящийся вокруг хаос просто невыносим.
Несколько человек кричат, перебивая друг друга, и слишком много людей касаются меня, отчего хочется, чтобы им отрезали головы. Они беспрестанно выкрикивают слово «Сэр!», словно ждут от меня приказов и не знают, что делать дальше. Одно это отнимает у меня последние силы.
— Сэр, вы слышите меня? — раздается очередной возглас. Но на сей раз он не вызывает отвращения.
— Сэр, ответьте, вы слышите меня?..
— Меня ранили, Делалье, — выдавливаю я. Открываю глаза. Смотрю на него. — Но при этом я не оглох.
Шум сразу же стихает. Солдаты замолкают. Делалье встревоженно смотрит на меня.
— Проводите меня назад, — говорю я ему, чуть повернувшись. Окружающий меня мир опрокидывается, но тотчас становится на место. — Сообщите о происшествии медикам и распорядитесь, чтобы мне приготовили постель. А пока что поднимите мою руку и сдавите рану. Пуля явно задела кость, так что потребуется операция.
Делалье молчит чуть дольше, чем положено по уставу.
— Рад видеть, что с вами все в порядке, сэр. — В его голосе сквозит нервная дрожь. — Хорошо, что с вами все в порядке.
— Вы слышали приказ, лейтенант?
— Конечно, — быстро отвечает он, опустив голову. — Так точно, сэр. Какие распоряжения отдать солдатам?
— Найти ее, — приказываю я. С каждым словом мне все труднее говорить. Я делаю неглубокий вдох и дрожащей рукой провожу по лбу. Пот градом льет с меня, и это мне совсем не нравится.
— Слушаюсь, сэр.
Он делает движение, чтобы помочь мне встать, но я хватаю его за руку:
— И вот еще что…
— Сэр?
— Кент, — говорю я неровным голосом. — Передайте приказ взять его живым. Для меня.
Делалье удивленно смотрит:
— Рядового Адама Кента?
— Да. — Я вглядываюсь в его зрачки. — Я хочу разобраться с ним лично.

Глава 1

Делалье стоит у моей кровати. В руках у него планшет с зажимом для бумаги.
Это мой второй посетитель за это утро. Первыми приходили медики, подтвердившие, что операция прошла успешно. Они сказали, что если я полежу эту неделю, то новые лекарства, которые они мне дали, ускорят процесс выздоровления, и я весьма скоро смогу вернуться в строй, однако мне придется как минимум месяц носить руку на перевязи.
Я ответил, что это довольно занятная теория.
— Мои брюки, Делалье. — Я сажусь на кровати, стараясь отогнать тошноту, вызванную новыми препаратами. Моя правая рука не действует и совершенно бесполезна.
Я поднимаю глаза. Делалье смотрит на меня немигающим взглядом. На шее у него подергивается кадык.
Я сдерживаю вздох.
— Ну, в чем дело? — Держусь рукой за матрас и заставляю себя выпрямиться. Это забирает остатки энергии, и я хватаюсь за раму кровати. Взмахом руки я останавливаю Делалье, пытающегося мне помочь, и закрываю глаза, чтобы совладать с болью и головокружением.
— Докладывайте, что случилось, — обращаюсь я к нему. — Не стоит замалчивать плохие новости.
Он сбивчиво отвечает:
— Рядовой Адам Кент сбежал, сэр.
За закрытыми веками появляется слепяще-белая вспышка.
Я делаю глубокий вдох и здоровой рукой пытаюсь провести по волосам. Они спутанные, сухие и покрыты какой-то коркой: должно быть, грязью пополам с запекшейся кровью. Мне так и хочется изо всей силы ударить кулаком по стене.
Вместо этого я стараюсь взять себя в руки.
Я вдруг почти физически ощущаю все происходящее вокруг: запахи, шум и доносящиеся из-за двери шаги. Мне противны штаны из грубой холстины, которые на меня надели. Мне противно, что я без носков. Я хочу принять душ. Я хочу переодеться.
Я хочу всадить пулю в позвоночник Адаму Кенту.
— Зацепки есть? — спрашиваю я приказным тоном. Я двигаюсь в сторону ванной и вздрагиваю от дуновения прохладного воздуха: я без рубашки. Стараясь сохранять спокойствие, продолжаю: — Вы же не могли явиться ко мне с подобной информацией, если бы не было зацепок.
Мой разум представляет собой склад тщательно организованных эмоций. Я почти что вижу, как функционирует мой мозг, раскладывая по полочкам мысли и образы. Я запираю в дальние тайники все, что не может служить мне. Я концентрируюсь только на том, что необходимо сделать: базовые элементы выживания и множество дел, которые я должен успеть за день.
— Разумеется, — отвечает Делалье. Звучащий в его голосе страх немного раздражает меня, но я стараюсь не обращать на него внимания. — Да, сэр, — продолжает он, — мы почти уверены, что знаем, куда он направился, и у нас есть основания полагать, что рядовой Кент и… и девушка… э-э… и рядовой Кисимото, также сбежавший… У нас есть основания полагать, что они вместе и действуют заодно, сэр.
Ящички в моем мозгу с треском открываются. Воспоминания. Теории. Шепот и ощущения.
Я резко отбрасываю их.
— Ну конечно же. — Я качаю головой и тут же жалею об этом. Закрыв глаза, пытаюсь справиться с нахлынувшей дурнотой.
— Не говорите мне того, о чем я сам уже догадался, — выдавливаю я. — Мне нужно что-то конкретное. Дайте мне хорошую зацепку, лейтенант, или же найдите ее, а потом докладывайте.
— Машина, сэр, — быстро говорит он. — Поступило заявление об угоне машины, и нам удалось выследить ее, но вскоре она исчезла с карты. Как будто перестала существовать, сэр.
Я поднимаю на него взгляд. Я весь внимание.
— Мы прошли по всему маршруту, следуя показаниям радара, — продолжает Делалье, немного успокоившись, — и оказались в пустынной, безлюдной местности. Мы прочесали все вокруг, но ничего не нашли.
— Это уже кое-что, — отвечаю я, потирая шею и пытаясь справиться с одолевающей меня слабостью. — Жду вас в зале «Л» через час.
— Но, сэр, — произносит он, не переставая смотреть на мою руку, — вам понадобится помощь… процесс выздоровления… вам нужен уход…
— Можете идти.
Пару секунд он колеблется, затем говорит:
— Слушаюсь, сэр.

Глава 2

Мне удается помыться, не потеряв сознания.
Это скорее обтирание губкой, и все же я чувствую себя гораздо лучше. У меня чрезвычайно низкий порог чувствительности к беспорядку, который оскорбляет само мое существо. Я регулярно принимаю душ. Ем шесть раз в день. Ежедневно я отвожу два часа для тренировок и физических упражнений. И я ненавижу ходить босиком.
Сейчас я стою в своей гардеробной — голый, голодный, уставший. И босиком. Это очень далеко от идеала.
Мой шкаф разделен на несколько секций. Рубашки, галстуки, брюки, блейзеры и ботинки. Носки, перчатки, шарфы и кители. Все рассортировано по цветам, затем по оттенкам каждого цвета. Каждый предмет одежды тщательно подобран и сшит на заказ в точности по моему размеру. Я чувствую себя не в своей тарелке, пока не одет с ног до головы, — это часть моего «я», и именно так я начинаю свой день.
Я не имею ни малейшего понятия, как мне одеться самому, без посторонней помощи.
У меня дрожит рука, когда я тянусь к небольшой синей бутылочке, которую мне дали утром. Я кладу две квадратные таблетки на язык и жду, пока они рассосутся. Не могу сказать, как именно они действуют, я только знаю, что они помогают восстановить кровопотерю. Так что я прислоняюсь к стене, пока голова не становится ясной и я могу уверенно стоять на ногах.
Сначала я надеваю носки. Эта простая процедура требует больше усилий, нежели убить человека. В какой-то момент мне становится интересно, что врачи сделали с моей одеждой. «С одеждой, — говорю я себе. — Только с одеждой». Я сосредоточен только на одежде, в которой был в тот день. И ничего больше. Никаких деталей.
Ботинки. Носки. Брюки. Пуловер. Мой китель со множеством пуговиц.
Со множеством пуговиц, которые она рывком расстегнула.
Крошечное воспоминание, но его достаточно, чтобы вызвать острую боль.
Я стараюсь отбросить его, однако оно не уходит, и чем больше я стараюсь от него избавиться, тем быстрее оно превращается в чудовище, с которым я уже не в силах совладать. Я даже не отдаю себе отчета в том, что в изнеможении прислонился к стене, пока не начинаю ощущать расползающийся по всему телу озноб. Я тяжело дышу, зажмурив глаза, пытаясь избавиться от внезапно охватившего меня чувства унижения и стыда.
Я знал, что она испытывала сильный страх, даже ужас, но никогда не думал, что эти ее чувства относятся ко мне. Я видел, как она оттаивала в то время, когда мы виделись. Шли недели, и казалось, будто она чувствовала себя комфортнее. Счастливее. Раскованнее. Я позволил себе увериться, что она видела некое будущее для нас обоих, хотела быть рядом со мной и просто считала, что это невозможно.
Я и не подозревал, что ее новообретенное счастье имеет отношение к Кенту.
Я провожу здоровой рукой по лицу и зажимаю ладонью рот. Вспоминаю то, что говорил ей.
Едва заметный вздох.
Как я касался ее.
У меня сжимаются челюсти.
Если бы это было просто некое сексуальное влечение — уверен, я бы не страдал от столь невыносимого унижения. Но я желал гораздо большего, нежели просто ее тела.
В тот же миг я буквально умоляю свой разум вообразить стены и ничего больше. Стены. Белые стены. Бетонные блоки. Пустые комнаты. Открытое пространство.
Я мысленно возвожу стены, пока они не начинают рушиться, и усилием воли заставляю выситься все новые и новые преграды. Я продолжаю строить их, оставаясь неподвижным, пока мой разум не становится чистым и незамутненным. В нем остается лишь маленькая белая комната с одиноким источником света в потолке.
Свет этот чистый. Нетронутый. Спокойный.
Мысленным движением я останавливаю беду, рвущуюся в крохотный мир, построенный мной, проглатываю страх, пытающийся схватить меня за глотку. Я раздвигаю стены, делая комнату просторнее, пока не начинаю дышать. Пока не понимаю, что смогу встать.
Иногда мне хочется на время покинуть свою оболочку, свое усталое израненное тело, но слишком много цепей и слишком тяжело бремя. Единственное, что мне остается, — жить именно этой жизнью. И я уверен, что сегодня не смогу заставить себя посмотреть в зеркало.
Меня вдруг охватывает отвращение к самому себе. Мне надо как можно быстрее выбраться из этой комнаты, иначе мои мысли ополчатся на меня. Я торопливо принимаю решение и впервые почти не обращаю внимания, как и во что одет. Я натягиваю чистые брюки, но рубашку решаю не надевать. Просовываю здоровую руку в рукав блейзера, а правую половину пиджака набрасываю поверх перевязи с раненой рукой. В таком виде я выгляжу по меньшей мере смешно, но откладываю решение этого вопроса до завтра.
Прежде всего мне надо выбраться из этой комнаты.

Глава 3

Делалье здесь единственный человек, не испытывающий ко мне чувства ненависти.
Общаясь со мной, он в большинстве случаев объят страхом, однако он никак не проявляет интереса к тому, чтобы занять мое место. Я это чувствую, хотя и не совсем понимаю. Похоже, в этом здании только он рад тому, что я не погиб.
Небрежным жестом я останавливаю солдат, ринувшихся мне на помощь, когда я открываю дверь. Мне стоит огромных трудов взять себя в руки и унять дрожь в пальцах, когда я смахиваю со лба бисеринки пота, но я не могу позволить себе даже секундного проявления слабости. Им нет дела до моего самочувствия, они лишь хотят поближе посмотреть на зрелище, которое я собой представляю. Они жаждут увидеть первые трещины в моем рассудке. Но я не желаю, чтобы на меня таращились.
Моя работа — руководить ими.
Меня ранили, но это не смертельно. У меня масса дел, и я с ними справлюсь.
Рана скоро забудется.
Ее имя никогда больше не прозвучит.
Сжимая и разжимая кулаки, я иду в сторону зала «Л». Раньше я никогда не задумывался о том, какие длинные здесь коридоры и как в них много солдат. И негде спрятаться от их любопытных взглядов, в которых сквозит досада, что я не погиб. Мне даже не надо смотреть на них, чтобы узнать, о чем они думают. Но осознание того, что у каждого из них на уме, лишь придает мне решительности в стремлении прожить очень долгую жизнь.
Я не доставлю им удовольствия увидеть меня мертвым.
— Нет-нет.
В четвертый раз я взмахиваю рукой, отказываясь от чая и кофе.
— Я не употребляю кофеин, Делалье. Почему вы всегда настаиваете, чтобы мне его подавали?
— Полагаю, я всегда надеюсь, что вы передумаете, сэр.
Я поднимаю на него взгляд. Делалье улыбается странной, какой-то дрожащей улыбкой. Я не совсем уверен, но мне кажется, что он так пошутил.
— Почему же? — Я тянусь за кусочком хлеба. — Я вполне могу оставаться бодрым. Только идиот полагается на энергию, заключенную в бобах или листьях, чтобы не заснуть средь бела дня.
Делалье уже не улыбается.
— Да, — говорит он. — Разумеется, сэр.
Он склоняется над тарелкой. Я вижу, как его пальцы отодвигают чашку с кофе.
Я роняю хлеб на блюдо.
— Вы не должны, — обращаюсь я к нему, на сей раз спокойным тоном, — так быстро соглашаться с моим мнением. Защищайте свою точку зрения. Формулируйте четкие и логичные доводы. Даже если я возражаю.
— Конечно, сэр, — шепчет он. Несколько секунд молчит. Но потом я замечаю, как он снова тянется за кофе.
Делалье.
Он, пожалуй, единственный, с кем можно поговорить.
Изначально он был отправлен в этот сектор моим отцом, и с тех пор ему приказано оставаться здесь до истечения срока службы. И хотя он старше меня почти на сорок пять лет, он настаивает на том, чтобы быть у меня в подчинении. Его лицо мне знакомо с детства, он очень часто появлялся у нас дома, участвуя в многочисленных совещаниях задолго до того, как Оздоровление пришло к власти.
В нашем доме эти совещания шли бесконечной чередой.
Мой отец все время что-то планировал, проводил обсуждения и какие-то тайные переговоры, к которым меня не допускали. Участники этих совещаний сейчас правят миром, и, когда я смотрю на Делалье, я всякий раз удивляюсь, почему он никогда не стремился к командным высотам. С самого начала он был частью этого режима, однако создается впечатление, что он будет довольствоваться своим теперешним положением до самой смерти. Он предпочитает оставаться в тени даже тогда, когда я даю ему возможность высказаться; он отказывается от повышений, даже если я предлагаю ему куда большее жалованье. И в то время как я ценю его верность, его преданность действует мне на нервы. Кажется, он не хочет расставаться со своим нынешним положением.
Мне не следовало бы ему доверять.
И все же я ему верю.
Но я начинаю терять рассудок из-за того, что мне не с кем поговорить на равных. В отношениях с солдатами я должен держать определенную дистанцию не только потому, что все они жаждут моей смерти, но также и оттого, что, как их командир, я несу ответственность за принятие объективных решений. Я приговорил себя к жизни в одиночестве, где надо мной никто не стоит и где мне надо жить лишь своим умом. Я старался стать командиром, внушающим страх своим подчиненным, и это мне удалось: никто не усомнится в моем превосходстве и не выскажет мнение, противоречащее моему. Никто не обратится ко мне иначе, кроме как к командующему и правителю Сектора 45. Я никогда и ни к кому не испытывал дружеских чувств. Ни в детстве, ни теперь.
За одним исключением.
Месяц назад я столкнулся с исключением из правила. Нашелся один  человек, который посмотрел мне в глаза. Он же говорил со мной безо всякого стеснения, в моем присутствии он не боялся выказать гнев и другие настоящие, искренние эмоции — единственный, кто когда-либо осмелился бросить мне вызов и прикрикнуть на меня…
Я крепко зажмуриваюсь, по-моему, уже в десятый раз. Мои пальцы, стиснувшие вилку, разжимаются, и она падает на стол. Раненая рука снова отзывается болью, и я лезу в карман за таблетками.
— Вам не следует превышать суточную дозу в восемь пилюль, сэр.
Я отвинчиваю колпачок и отправляю в рот сразу три. Как же мне хочется унять дрожь в руках. Мои мышцы слишком напряжены. Натянуты как струна.
Я не жду, пока таблетки рассосутся, а разгрызаю их зубами, не обращая внимания на горечь. Жуткий металлический привкус помогает мне сосредоточиться.
— Доложите мне о Кенте.
Делалье опрокидывает чашку с кофе.
Чуть раньше я приказал прислуге выйти, так что Делалье приходится самому наводить порядок на столе. Я откидываюсь на спинку стула и смотрю в стену, мысленно подсчитывая потраченные зря минуты.
— Оставьте кофе в покое.
— Я… слушаюсь, конечно, сэр, извините…
— Прекратите.
Делалье роняет мокрые салфетки. Его руки тотчас застывают в воздухе над тарелкой.
— Докладывайте.
Я вижу, как у него дергается кадык. Он явно колеблется.
— Мы сами не знаем, сэр, — шепчет он. — Здание было почти невозможно обнаружить, тем более войти внутрь. Все входы закрыты изнутри, к тому же приржавели. Но когда мы нашли вход, — продолжает он, — когда мы нашли его, он был… Дверь разрушили. И мы понятия не имеем, как им это удалось.
Я резко подаюсь вперед.
— Что значит — разрушили?
Он качает головой.
— Все это… очень странно, сэр. Дверь просто изуродовали. Словно какой-то зверь растерзал ее когтями. В середине проема было лишь зияющее отверстие с рваными краями.
Я тотчас же встаю — слишком резко — и хватаюсь за стол, чтобы не упасть. У меня перехватывает дыхание от одной мысли о том, что могло там произойти. Помимо своей воли я с болезненным восторгом позволяю себе вспомнить ее имя, поскольку я знаю, что это ее рук дело. Она совершила нечто потрясающее, а меня не было там даже среди зрителей.
— Приготовьте транспорт, — приказываю я Делалье. — Встречаемся на плацу ровно через десять минут.
— Сэр…
Но я уже в коридоре.

Глава 4

Разорвана посередине. Словно неким зверем. Это верно. Для ничего не подозревающего наблюдателя это стало бы, пожалуй, единственным объяснением, хотя даже в этом случае оно не имело бы смысла. Ни один зверь на свете не смог бы прорвать толстую броневую сталь, не лишившись при этом лап.
А ведь она вовсе не зверь.
Она нежное и вместе с тем смертельно опасное создание. Доброе, застенчивое и одновременно вселяющее ужас. Она полностью потеряла контроль и понятия не имеет, на что способна. И, несмотря на то что она ненавидит меня, я не могу не восхищаться ею. Я прямо-таки очарован ее напускной наивностью и невинностью и даже завидую дару, нечаянно свалившемуся на нее. Мне так хочется стать частью ее мира, узнать все ее помыслы и чаяния, чувствовать то, что ощущает она. Это, наверное, очень тяжкое бремя.
А теперь она где-то там, среди других людей, и предоставлена самой себе.
Что за дивное несчастье.
Я провожу пальцами по рваным краям отверстия, стараясь не порезаться. Дыра не имеет четкой формы, которую можно было бы придумать. Хаотично развороченная дверь несет на себе следы мучительного, отчаянного рывка. Мне остается лишь гадать, знала ли она, что делает, когда это все происходило, или же дар проявился у нее так же неожиданно, как в тот день, когда она прорвалась ко мне сквозь бетонную стену.
Я с трудом сдерживаю улыбку. Интересно, каким ей запомнился тот день? Каждый солдат, с которым я работал, участвовал в эксперименте, совершенно точно зная, чего ожидать, но я намеренно не посвятил ее во все детали. Я полагал, что эксперимент должен быть как можно более чистым, и надеялся, что дополнительные элементы реальности придадут ему подлинности. Но больше всего я хотел дать ей шанс исследовать ее истинную сущность — испытать ее силу в безопасном месте, — и с учетом ее прошлого я знал, что ребенок станет идеальным «детонатором». Однако я никак не ожидал таких потрясающих результатов. Ее дар оказался куда сильнее, чем я предполагал. И несмотря на то что я хотел обсудить с ней все последствия чуть позже, к тому времени, когда я пришел к ней, она уже планировала свой побег.
Улыбка исчезает с моего лица.
— Не угодно ли зайти внутрь, сэр? — Голос Делалье возвращает меня к действительности. — Смотреть там особо нечего, однако интересно отметить, что отверстие именно такого размера, чтобы через него без особых усилий мог протиснуться человек. Изначальное намерение, сэр, кажется совершенно очевидным.
Я отвлеченно киваю. Глазами я тщательно «снимаю» размеры дыры, стараясь представить, каково ей было оказаться здесь и пытаться проникнуть внутрь. Мне так хочется поговорить с ней обо всем этом.
И тут у меня начинает щемить сердце.
Я снова вспоминаю, что ее больше нет со мной. И на базе ее тоже нет.
Это я виноват в том, что она сбежала. Я позволил себе увериться, что она наконец одумалась и перешла на нашу сторону, и это повлияло на мою логику принятия решений. Мне следовало уделять больше внимания деталям. Моим солдатам. Я перестал видеть перспективу и высшую цель, саму причину того, зачем я перевез ее на базу. Я поступил глупо. И беспечно.
На самом же деле я был сбит с толку.
Ею.
Оказавшись здесь, она поначалу вела себя очень упрямо и инфантильно, но с течением времени она, казалось, пришла в норму, несколько успокоилась и стала меньше бояться. Мне приходится напоминать себе, что все ее подвижки к лучшему не имели ко мне никакого отношения.
Они имели отношение к Кенту.
Произошло предательство, казавшееся невозможным. Что она предпочтет мне робота, бесчувственного идиота наподобие Кента с пустыми, выхолощенными мыслями и интеллектом на уровне настольной лампы. Не понимаю, что именно он мог предложить ей и что она смогла в нем увидеть, кроме как инструмента для достижения своей цели — побега.
Она до сих пор не понимает, у нее нет будущего в мире обычных людей. Она чужая среди тех, кто никогда не поймет ее. И поэтому я должен ее вернуть.
Я лишь тогда понимаю, что произнес последнюю фразу вслух, когда слышу голос Делалье.
— Мы выслали розыскные партии на патрулирование всего сектора, — говорит он. — Мы также оповестили соседние секторы на случай, если они решатся пересечь…
— Что? — Я резко поворачиваюсь и спрашиваю тихим голосом, не сулящим ничего хорошего: — Что вы сказали?
Делалье бледнеет у меня на глазах.
— Я всего лишь ночь был без сознания! А вы уже успели оповестить соседние секторы об этой катастрофе…
— Я думал, вы захотите найти их, сэр, и считал, что если они попытаются скрыться где-то в другом месте…
Я делаю глубокий вдох, стараясь собраться с мыслями.
— Извините, сэр, но я считал, что для обеспечения безопа…
— С ней двое моих людей, лейтенант. Оба они не настолько глупы, чтобы направиться в другой сектор. У них нет ни допуска, ни способов получить допуск, необходимый для пересечения границ сектора.
— Но…
— Они исчезли сутки назад. Они серьезно ранены и нуждаются в помощи. Они передвигаются пешком и на угнанной машине, которую легко отследить. Далеко ли, — спрашиваю я его, едва не срываясь на крик, — они смогли уйти?
Делалье молчит.
— Вы объявили общенациональную тревогу. Вы уведомили сразу несколько секторов, и это означает, что о нашем провале теперь знает вся страна. И особые Уполномоченные Лица тоже в курсе. А что из этого последует? — Я сжимаю здоровую руку в кулак. — Что, по-вашему, из этого последует, лейтенант?
На какое-то мгновение мне кажется, что он лишился дара речи.
Затем…
— Сэр, — хрипит он, — прошу вас, простите меня…

Глава 5

Делалье провожает меня до самой двери.
— Соберите личный состав завтра на плацу ровно в десять ноль-ноль, — говорю я ему на прощание. — Мне придется сделать заявление касательно недавних событий, а также последующих действий.
— Слушаюсь, сэр, — отвечает Делалье, не поднимая взгляд. Он ни разу не посмотрел на меня с тех пор, как мы уехали со склада.
Однако мне надо беспокоиться совсем о другом.
Кроме дурацкого поступка Делалье, у меня масса других дел, которыми необходимо заняться прямо сейчас. Я не могу себе позволить усугублять и без того сложную ситуацию, и мне нельзя отвлекаться. Ни на нее. Ни на Делалье. Ни на кого было то ни было. Мне нужно сосредоточиться.
Как же не вовремя меня ранили!
Новости о случившемся уже вышли на общенациональный уровень. Гражданские лица и соседние секторы теперь знают о произошедшем у нас ЧП, и нам необходимо свести слухи о нем к наиболее достижимому минимуму. Мне придется каким-то образом минимизировать последствия оповещений, разосланных Делалье, и в то же время подавить любые поползновения к бунту среди гражданских. Они и так уже почти на грани, и достаточно одной искры или намека на неповиновение, чтобы они вышли из-под контроля. И хотя их погибло очень много, они, по-видимому, не понимают, что сопротивляться Оздоровлению — значит навлечь на себя еще большие страдания, а это неизбежно приведет к новым жертвам. Гражданских надо усмирить любой ценой.
Я не хочу войны в своем секторе.
Сейчас, как никогда раньше, мне нужно контролировать себя и сферу своей ответственности. Но мой ум мечется, мое тело устало и измучено раной. Весь день я был на грани обморока и сейчас не знаю, что мне делать, как взять себя в руки. Слабость чужда моему существу.
Всего за два дня этой девчонке удалось искалечить меня.
Я проглотил еще этих отвратительных таблеток, но сейчас я слабее, чем утром. Я думал, что смогу перенести боль и страдания, причиненные раной в плечо, но они никак не хотят отступать. Теперь я в полной зависимости от того, что поможет мне пережить предстоящие трудные недели. От лекарств, врачей, постельного режима.
И ради чего — непонятно.
Это почти невыносимо.
— Остаток дня я пробуду у себя, — говорю я Делалье. — Распорядитесь, чтобы мне приносили еду и не тревожили меня, если не поступят новые данные о беглецах.
— Слушаюсь, сэр.
— Это все, лейтенант.
— Так точно, сэр.

Я сам не понимаю, как мне плохо, пока не закрываю за собой дверь спальни. Я с трудом добираюсь до кровати и хватаюсь за спинку, чтобы не упасть. Меня снова прошибает пот, и я решаю скинуть верхнюю одежду, в которой был на сегодняшнем выезде. Я срываю с себя блейзер, который утром небрежно набросил на раненую руку, и падаю на постель. Меня вдруг начинает бить озноб. Моя здоровая рука дрожит, когда я тянусь к кнопке вызова врача.
Мне нужно наложить на рану свежую повязку. Мне нужно съесть что-нибудь существенное. И больше всего мне нужно по-настоящему помыться, что кажется совершенно невозможным.
Надо мной кто-то склоняется.
Я несколько раз моргаю, но могу различить лишь размытые силуэты. Какое-то лицо то принимает ясные очертания, то снова расплывается, пока я не оставляю тщетных попыток рассмотреть его. Мои глаза закрываются сами собой. Голова гудит. Боль огнем жжет кости, доходя до самой шеи, перед глазами мельтешат разноцветные пятна. Мне удается уловить лишь отрывки разговора.
— Внезапный подъем температуры…
— Может, сделать ему инъекцию успокаивающего…
— Сколько таблеток он принял?..
Я вдруг осознаю, что они убьют меня. Прекрасная возможность. Я слаб и не могу сопротивляться, и кто-то наконец явился, чтобы убить меня. Вот он, мой смертный час. Он пробил. А я почему-то не могу осознать это и покориться ему.
Я замахиваюсь и пытаюсь заткнуть эти голоса, из моей глотки вырывается какой-то звериный хрип. Что-то твердое ударяется о мою руку и со звоном падает на пол. Сильные пальцы хватают мою правую руку и прижимают ее к постели. Что-то затягивается у меня на лодыжках и на запястье. Я стараюсь сбросить с себя эти путы, в отчаянии колотя кулаком по воздуху. Черная мгла застилает мне глаза и уши, сжимает горло. Я не могу ни дышать, ни видеть, ни слышать, и удушье приводит меня в такой ужас, что я почти уверен, что сошел с ума.
Что-то холодное и острое вонзается мне в руку.
На какое-то мгновение я осознаю, что чувствую боль, после чего она охватывает меня целиком, без остатка.

Глава 6

— Джульетта, — шепчу я, — что ты здесь делаешь?
Я полуодет и готовлюсь начать очередной день, а для посетителей еще слишком рано. Эти часы перед восходом солнца — мой единственный период спокойствия, и никому не дозволено находиться здесь. Кажется невозможным, как она сумела пробраться в мои личные апартаменты.
Ее обязаны были остановить.
Тем не менее она стоит на пороге, глядя на меня немигающим взглядом. Я видел ее очень много раз, но сейчас все по-другому — смотря на нее, я испытываю физическую боль. Но почему-то меня тянет к ней, я хочу быть с ней рядом.
— Прости меня, — произносит она, ломая руки и отводя глаза. — Прости, прости, пожалуйста.
Я замечаю, во что она одета.
На ней темно-зеленое платье простого покроя из хлопка с эластиком, с облегающими рукавами и подчеркивающее мягкие изгибы ее тела. Оно гармонирует с зелеными огоньками в ее глазах, чего я никак не ожидал. Это одно из множества платьев, которые я выбрал для нее. Мне казалось, она с удовольствием наденет что-нибудь изящное после того, как ее так долго держали в клетке, словно зверя. Я не могу этого объяснить, но меня охватывает какое-то странное чувство гордости при виде того, что на ней вещь, которую я лично выбирал для нее.
— Прости меня, — снова повторяет она.
Я опять поражаюсь тому, что она совершила невозможное, проникнув сюда. В мою спальню. Смотрит на меня, стоящего без рубашки. У нее такие длинные волосы, что они ниспадают до середины спины. Я сжимаю кулаки, чтобы не поддаться жгучему желанию провести по ним руками. Она так прекрасна.
И я не понимаю, почему она все время извиняется.
Она закрывает за собой дверь. Приближается ко мне. Мое сердце бьется все чаще, и я чувствую, что тут что-то не так. Я никогда не реагирую подобным образом. Я не теряю контроля. Я вижу ее каждый день, при этом мне удается сохранять некое подобие превосходства. Но сейчас все не так, как обычно.
Она касается моей руки.
Ее пальцы пробегают по изгибу моего плеча, и от прикосновения ее кожи к моей мне хочется кричать. Боль рвет меня на части, но я не могу произнести ни слова. Я замер на месте.
Мне хочется крикнуть, чтобы она прекратила, чтобы ушла, но внутри меня словно разразилась война. Я счастлив, оттого что она рядом, даже если это причиняет мне боль, даже если в этом нет никакого смысла. Но сам я не могу коснуться ее, не могу ее обнять, как всегда этого хотел.
Она смотрит на меня.
Ее странные голубовато-зеленые глаза внимательно изучают меня, и я вдруг чувствую себя виноватым, сам не знаю почему. Но в ее взгляде есть что-то такое, что заставляет ощущать собственное ничтожество, словно она единственный человек, понявший, что внутри меня — пустота. Она нащупала трещины в этом панцире, который я вынужден носить день за днем, и от осознания этого я цепенею.
Эта девушка точно знает, как расправиться со мной.
Она кладет руку мне на ключицу.
Затем она хватает меня за плечо, вцепившись пальцами в кожу с такой силой, как будто пытается оторвать мне руку. Боль буквально ослепляет меня, и на сей раз я действительно кричу. Я падаю перед ней на колени, а она выкручивает мне руку, заворачивая ее назад, пока я не начинаю задыхаться, изо всех сил стараясь не поддаваться боли.
— Джульетта, — хриплю я, — пожалуйста…
Она запускает свободную руку мне в волосы и оттягивает назад мою голову, так что я вынужден смотреть ей прямо в глаза. Затем она наклоняется к моему уху, при этом ее губы почти касаются моей щеки.
— Ты любишь меня? — шепчет она.
— Что? — с трудом выдыхаю я. — Что ты делаешь?..
— Ты все еще любишь меня? — переспрашивает она. Теперь ее пальцы ощупывают мое лицо, скользят по подбородку.
— Да, — отвечаю я. — Да, все еще люб…
Она улыбается.
Своей дивной невинной улыбкой. Я впадаю в ступор, когда она еще сильнее сжимает мою руку. Она так выкручивает мне плечо, что я почти уверен, что она его вывихнула. Перед глазами у меня пляшут цветные пятна, и я слышу ее голос:
— Осталось немного.
— Что? — в отчаянии спрашиваю я, пытаясь оглядеться. — Что немного?
— Еще немного, и я уйду.
— Нет-нет, не уходи… Куда ты?..
— Ты поправишься, — произносит она. — Обещаю.
— Нет, — хриплю я, — нет…
Она вдруг отталкивает меня, и я просыпаюсь так внезапно, что у меня перехватывает дыхание.
Я недоуменно моргаю и понимаю, что проснулся посреди ночи. Со всех сторон меня обступает непроглядная тьма. Я тяжело дышу, рука туго стянута и пульсирует от боли. Тут я понимаю, что действие обезболивающего препарата закончилось. На руке под бинтом закреплена небольшая коробочка. Я нажимаю кнопку, чтобы вколоть себе еще одну дозу.
Мне требуется несколько секунд, чтобы привести дыхание в норму. Паника понемногу отступает.
Джульетта.
Я не могу контролировать кошмары, но в минуты пробуждения ее имя — единственное воспоминание, которое я могу себе позволить.
Потому что другие воспоминания о ней сопровождаются унижением и самоуничижением.

Глава 7

— Н-да, ну и зрелище. Мой сын, связанный, словно дикий зверь.
Я почти уверен, что мне снится очередной кошмар. Я медленно открываю глаза и смотрю в потолок. Я не делаю резких движений, однако ощущаю тяжелые путы, стягивающие мое левое запястье и обе лодыжки. Раненая рука перевязана и закреплена у меня на груди. И хотя плечо все еще болит, рана лишь немного ноет. Я чувствую, что у меня прибавилось сил. Даже голова прояснилась, и я четче воспринимаю окружающее. Однако во рту я ощущаю какой-то кислый металлический привкус и гадаю, сколько же я пролежал в постели.
— Ты и вправду думал, что я ничего не узнаю? — с усмешкой спрашивает он.
Он подходит к моей кровати, и его шаги отдаются во всем моем теле.
— Ты вынуждаешь Делалье бормотать извинения за то, что меня потревожили, и умолять моих людей винить только его за все хлопоты, связанные с этим непредвиденным визитом. Несомненно, что ты до смерти перепугал старика всем этим, тогда как на самом деле я бы все узнал и без его оповещений. Подобное происшествие, — заключает он, — не из тех, что можно легко скрыть. Надо быть полным идиотом, чтобы думать иначе.
Я чувствую на лодыжках легкое подергивание и понимаю, что он меня развязывает. Он так внезапно и неожиданно касается моей кожи, что я ощущаю внутри темную пустоту, вот-вот готовую обернуться болью. К горлу подступает тошнота. Требуется все мое самообладание, чтобы рывком не отстраниться от него.
— Сядь-ка, сынок. Сейчас ты должен вполне быть в форме. Ты сглупил, принявшись отдыхать, когда не надо, и теперь ты залежался. Ты три дня провалялся без сознания, а я прибыл двадцать семь часов назад. Вставай же. Это смешно, в самом-то деле.
Я продолжаю смотреть в потолок. Едва дыша.
Отец меняет тактику.
— Знаешь, — осторожно начинает он, — я ведь слышал о тебе преинтересную историю…
Он присаживается на край кровати, матрас скрипит под тяжестью его тела.
— Хочешь, я тебе ее перескажу?
Моя левая рука начинает трястись. Я судорожно цепляюсь пальцами за простыню.
— Рядовой 45В-76423. Флетчер, Симус. — Пауза. — Тебе знакомо это имя?
Я зажмуриваю глаза.
— Вообрази себе мое удивление, — произносит он, — когда я узнал, что мой сын наконец-то поступил правильно. Что он в конце концов проявил инициативу и избавился от предателя, регулярно воровавшего имущество со складов. Слышал, ты всадил ему пулю прямо в лоб. — Смешок. — Я поздравил себя и сказал, что ты наконец-то возмужал и научился управлять должным образом. Я почти гордился тобой. Вот почему я испытал еще большее потрясение, узнав, что семья Флетчера цела и невредима. — Он вдруг заламывает руки. — Потрясение, разумеется, оттого, что ты, как никто другой, должен знать основополагающее правило. В семье изменника все заражены изменой, и одно-единственное предательство автоматически обрекает их на смерть.
Он кладет руку мне на грудь.
Я снова мысленно строю стены. Белые стены. Цементные блоки. Пустые комнаты и большие открытые пространства.
Внутри меня ничего нет. Ровным счетом ничего.
— Как это, однако, забавно, — продолжает он, на сей раз задумчиво, — поскольку я сказал себе, что надо выждать и обсудить это с тобой. Но так получилось, что подходящий момент выдался именно теперь. — Я почти слышу, как он улыбается. — Должен сказать, что я чрезвычайно… разочарован. Хотя и не удивлен. — Он вздыхает. — Всего за месяц ты потерял двух солдат, не смог справиться с психованной девчонкой, взбаламутил весь сектор и спровоцировал гражданских на бунт. Так что я ничуть не удивлен.
Его рука перемешается и ложится мне на ключицу.
«Белые стены», — думаю я.
Бетонные блоки.
Пустые комнаты. Открытые пространства.
Внутри меня ничего нет. Ровным счетом ничего.
— Но хуже всего, — произносит он, — вовсе не то, что ты умудрился унизить меня, нарушив порядок, который мне наконец-таки удалось установить. И даже не то, что ты схлопотал при этом пулю. Куда хуже, что ты выказал сочувствие семье предателя, — подытоживает он, рассмеявшись счастливым звонким смехом. — Вот это непростительно.
Я открываю глаза, часто мигая от яркого света флуоресцентных ламп у меня над головой, и пристально смотрю на расплывчатое белое пятно. Я не пошевелюсь. Я не заговорю.
Его рука смыкается у меня на глотке.
Это столь резкое и грубое движение, я чувствую нечто вроде облегчения. В глубине души я всегда надеюсь, что он доведет дело до конца и все-таки позволит мне умереть. Но он всегда останавливается. На полпути.
Пытка не является таковой, если есть хоть малейшая надежда, что она прекратится.
Он резко отпускает меня и тут же получает именно то, чего добивается. Я вскакиваю, кашляя и мотая головой, и издаю звук, подтверждающий его присутствие в комнате. Все мое тело дрожит, мышцы не слушаются от потрясения и долгого лежания. Я покрываюсь холодным потом, мне тяжело и больно дышать.
— Тебе крупно повезло, — говорит он как-то слишком тихо. Он уже стоит, а не нависает надо мной. — Очень повезло, что я оказался здесь исправить положение. Чрезвычайно повезло, что у меня было время исправить ошибку.
Я замираю.
Комната кружится у меня перед глазами.
— Мне удалось вычислить его жену, — продолжает он. — Жену Флетчера и его троих детей. Я слышал, что они даже благодарили тебя. — Пауза. — Ну, это было до того, как я приказал их убить, и полагаю, что сейчас это уже не имеет значения, но мои люди донесли мне, что семейство передавало тебе привет. Похоже, она тебя запомнила, — произносит он с легкой усмешкой. — Жена. Она сказала, что ты их навещал незадолго до всех этих… неприятностей. Она говорила, что ты регулярно объезжаешь жилые районы и общаешься с гражданскими.
Я шепчу лишь два слова, которые мне удается выдавить из себя:
— Вон отсюда.
— Узнаю своего сынка! — отвечает он, жестом указывая на меня. — Жалкого, мягкотелого дурачка. Иногда ты мне так отвратителен, что я подумываю, не пристрелить ли мне тебя самому. И потом я понимаю, что тебе, наверное, это понравится, да? Будет кого винить в собственном крахе, а? И я думаю: нет, лучше пусть умрет от собственной глупости.
Я смотрю прямо перед собой, сжимая пальцами матрас.
— Теперь скажи мне, — спрашивает он, — что у тебя с рукой? Делалье бормотал что-то невнятное, да и другие тоже.
Я молчу.
— Так тебе стыдно признаться, что тебя ранил один из твоих солдат?
Я закрываю глаза.
— А что там с девчонкой? — продолжает он. — Как ей удалось улизнуть? Она ведь сбежала с одним из твоих людей?
Я сжимаю простыню с такой силой, что у меня начинает дрожать рука.
— Скажи мне, — не унимается он, наклонившись к моему уху, — как бы ты обошелся с таким предателем? Тоже бы навестил его семью? Поболтал бы с женой?
Я не хочу говорить это вслух, но не могу вовремя сдержаться:
— Я убью его.
Он вдруг издает такой взрыв хохота, что это скорее похоже на вой. Он легонько хлопает меня по затылку и взъерошивает мне волосы пальцами, которыми совсем недавно сжимал мне горло.
— Вот так-то лучше, — одобрительно произносит он. — Гораздо лучше. А теперь вставай. Нас ждет работа.
И я думаю: да, я бы не отказался поработать, чтобы стереть Адама Кента с лица земли.
Предатель вроде него не имеет права жить.

Глава 8

Я стою под душем так долго, что начинаю терять чувство времени.
Раньше такого никогда не случалось.
Все как-то не так, вкривь и вкось. Я подолгу обдумываю свои решения, сомневаюсь во всем, во что, казалось, я никогда не верил, и впервые в жизни я чувствую себя донельзя, смертельно усталым.
Здесь мой отец.
Мы снова спим под одной трижды проклятой крышей. Я искренне надеялся, что подобное никогда больше не повторится. И тем не менее он здесь, на базе, в своих личных апартаментах, и пробудет тут до тех пор, пока не убедится, что можно спокойно уезжать. А это значит, он станет решать наши проблемы, перевернув вверх дном весь Сектор 45. Из чего следует, что он понизит меня до положения своей марионетки и курьера, поскольку мой отец никогда и никому не показывается на глаза, кроме тех, кого он намеревается убить.
Он Верховный главнокомандующий Оздоровления и предпочитает анонимно диктовать свою волю. Он перемещается в сопровождении группы лично им отобранных солдат, получает информацию и отдает приказы через своих людей, а столицу покидает только в чрезвычайно редких случаях.
Известие о его прибытии в Сектор 45 скорее всего уже облетело базу и, несомненно, привело в ужас моих солдат. Поскольку его присутствие, реальное или воображаемое, означает только одно: нескончаемую пытку.
Как давно я не чувствовал себя трусом.
И в то же время я счастлив. Я упиваюсь затянувшейся иллюзией собственной силы. Самому встать с постели и помыться — это маленькая победа. Врачи обернули мою раненую руку каким-то водонепроницаемым пластиком, чтобы я смог принять душ, и я наконец чувствую себя достаточно хорошо, чтобы твердо стоять на ногах. Тошнота ушла, головокружение исчезло. Наконец-то я могу ясно мыслить, хотя перспективы представляются мне весьма туманными.
Я заставил себя не думать о ней, однако начинаю осознавать, что для этого у меня еще недостаточно сил. Особенно теперь, когда я активно ищу ее. Есть в этом какой-то внутренний конфликт.
Сегодня мне нужно вернуться в ее комнату.
Мне надо перебрать ее вещи в поисках зацепки, которая помогла бы мне найти ее. Койки, сундуки и платяные ящики Кента и Кисимото тщательно перерыли, но не нашли ничего подозрительного. Однако я приказал своим подчиненным оставить в ее комнате — комнате Джульетты — все как есть. Никому, кроме меня, не разрешается туда заходить. Пока я сам там все не осмотрю.
И это, согласно приказу моего отца, является моей первоочередной задачей.

— Это все, Делалье. Я извещу вас, если мне понадобится помощь.
В последнее время он сопровождает меня дольше обычного. Скорее всего он приходил справиться обо мне, когда я не появился на построении, которое назначил два дня назад, и, к своему удовольствию, обнаружил меня в бреду и на грани безумия. Каким-то образом ему удалось переложить на себя вину за все случившееся.
Будь на его месте кто-то другой, я бы понизил его в звании.
— Слушаюсь, сэр. Извините, сэр. И простите меня… я не хотел создавать дополнительных проблем…
— У меня к вам нет претензий, лейтенант.
— Извините, сэр, — шепчет он и как-то обмякает, опустив голову.
Его извинения начинают раздражать меня.
— Соберите личный состав в тринадцать ноль-ноль. Я все же должен сделать заявление касательно последних событий.
— Слушаюсь, сэр, — кивает он, не поднимая взгляда.
— Можете идти.
— Слушаюсь, сэр.
Он берет под козырек и исчезает.
Я остаюсь один перед ее дверью.

Забавно, но навещать ее здесь стало входить у меня в привычку. Я испытывал какое-то странное умиротворение от сознания того, что мы с ней живем в одном здании. Ее присутствие на базе изменило для меня буквально все: в течение того времени, что она провела здесь, мне впервые стало нравиться жить в моих апартаментах. Я с нетерпением ждал ее вспышек ярости. Ее истерик. Ее смешных доводов. Я хотел, чтобы она орала на меня; я бы поздравил ее, если бы она ударила меня по лицу. Я всегда провоцировал ее, играя с ее эмоциями. Я хотел увидеть настоящую девушку, скрытую за стеной страха. Мне хотелось, чтобы она наконец сбросила ею же самой придуманные и стянутые путы.
Поскольку я знал, что здесь, в замкнутом и изолированном пространстве, она могла притворяться тихой и кроткой, то там, среди хаоса разрушения, она станет совершенно другим человеком. Я просто ждал. Изо дня в день терпеливо ждал, когда же она осознает свои истинные возможности, так и не поняв, что доверил ее солдату, который может отнять ее у меня.
Вот почему мне надо было застрелиться.
Вместо этого я открываю дверь.
Дверная панель задвигается, когда я вхожу внутрь. Я стою один в комнате, помнящей ее последнее прикосновение. Постель в беспорядке, дверцы изысканно украшенного шкафа приоткрыты, разбитое окно наскоро затянуто пластиком. Я чувствую тоскливую пустоту под ложечкой, на которую стараюсь не обращать внимания.
Сосредоточься.
Я захожу в ванную и изучаю туалетные принадлежности и ящички, даже заглядываю в душевую кабину.
Ничего.
Я возвращаюсь к кровати и провожу рукой по скомканному одеялу и разбросанным подушкам. На какое-то мгновение я позволяю себе осмотреть свидетельства того, что она действительно когда-то здесь находилась, а затем разбираю постель. Простыни, наволочки, одеяла — все летит на пол. Я тщательно изучаю каждый сантиметр подушек, матраса и кроватной рамы. И опять ничего не обнаруживаю.
Прикроватная тумбочка. Ничего.
Под кроватью. Ничего.
Светильники, выключатели, обои, каждый предмет одежды в ее шкафу. Ничего.
И только когда я направляюсь к двери, я что-то задеваю ногой. Смотрю вниз. И под носком ботинка вижу неприметный четырехугольный предмет. Маленький потертый блокнотик, который уместился бы у меня на ладони.
Я настолько поражен, что какое-то время не в силах сдвинуться с места.

Глава 9

Как же я мог забыть?
Этот блокнотик торчал у нее из кармана в тот день, когда она сбежала. Я обнаружил его сразу перед тем, как Кент приставил мне ко лбу пистолет, и в какой-то момент среди общей неразберихи я, должно быть, обронил блокнот. Теперь-то я понимаю, что именно его и надо было искать в первую очередь.
Я наклоняюсь, чтобы поднять его, аккуратно вытряхивая застрявшие между страниц осколки стекла. Рука дрожит, сердце громко пульсирует в ушах. Я понятия не имею, что в блокноте. Рисунки. Заметки. Неясные обрывки мыслей.
Все, что угодно.
Верчу блокнот в руках, мысленно запоминая складки на неровной истертой поверхности. У него неприметная коричневая обложка, но я не могу определить, стала ли она такой от времени или же это ее изначальный цвет. Интересно, давно ли он у нее. И где она его раздобыла.
Я пячусь назад и натыкаюсь на кровать. Колени у меня подгибаются, и я хватаюсь за матрас, чтобы сохранить равновесие. Делаю робкий вдох и закрываю глаза.
Я отсмотрел мониторные видеозаписи ее пребывания в психушке, но это не принесло почти никакой пользы. Освещение всегда было слишком слабым, а свет из маленького окошка почти не доходил до дальних углов ее палаты. Очень часто она представляла собой лишь неясные очертания неопределенной формы, расплывчатую тень, которую не сразу и заметишь. Наши камеры годятся лишь на то, чтобы засечь движение или несколько мгновений, когда солнце падает на нее под нужным углом. Но она редко двигалась. Почти все время она не шевелясь сидела на кровати или в темном углу. И постоянно молчала. Если она что-то и говорила, то это были не слова в буквальном смысле. Она говорила только числами.
Считала.
В этом ее поведении было что-то абсолютно нереальное. Я не мог даже различить ни ее лица, ни очертаний фигуры. И все же она восхитила меня тем, что могла казаться такой спокойной и неподвижной. Она часами сидела не шевелясь на одном месте, а я всегда ломал голову над тем, что же она думает, как она вообще может существовать в этом замкнутом мире. Но больше всего мне хотелось услышать, как она говорит.
Я безумно хотел слышать ее голос.
Я всегда надеялся, что она заговорит на знакомом мне языке. Мне казалось, она начнет с чего-то очень простого. Возможно, с чего-то трудноразличимого. Но когда в первый раз нам посчастливилось засечь, как она говорит, я не мог оторваться. Я сидел и остолбенело наблюдал, как она коснулась рукой стены и начала считать.
До 4572.
Я смотрел, как она считает. До 4572.
На это ушло пять часов.
Лишь позднее я понял, что она считала вдохи и выдохи.
После этого я начал беспрестанно думать о ней. Задолго до того как ее привезли на базу, я постоянно возвращался к мыслям о том, что она делает и заговорит ли она снова. Если она не считала вслух, считала ли она про себя? Мыслила ли она буквами? Законченными фразами? Злилась ли она? Грустила ли? Почему она казалась такой безмятежной, в то время как я слышал, что она представляет собой непредсказуемое безумное животное? Или это все обман, ловкий трюк?
Я изучил все до единого документы, касавшиеся ее жизни. Я вник во все детали ее истории болезни и полицейских протоколов. Я тщательно просмотрел все замечания ее учителей в школе, заключения врачей, ее официальный приговор, вынесенный судом Оздоровления, и даже анкету из психиатрической лечебницы, заполненную ее родителями. Я знал, что ее исключили из школы в четырнадцать лет. Мне было известно, что ее подвергали довольно жестоким методам обследования, заставляли принимать различные — и опасные — экспериментальные препараты и что она прошла принудительный курс электрошоковой терапии. За два года она успела побывать в девяти разных центрах для временного содержания несовершеннолетних преступников, и ее осмотрели больше полусотни врачей. Все они описывали ее как чудовище. Они характеризовали ее как общественно опасную личность и угрозу всему роду человеческому. Как девочку, которая погубит наш мир и которая уже сделала для этого первый шаг, убив ребенка. Когда ей исполнилось шестнадцать, ее родители потребовали, чтобы ее изолировали. Так с ней и поступили.
Все это казалось мне полнейшим вздором.
Девушка-изгой, отринутая обществом и даже своей семьей. Чувства в ней должны бурлить через край. Ярость. Депрессия. Ненависть. Где же они?
Она совсем не походила на других обитателей психиатрической лечебницы, людей действительно больных. Кто-то часами бросался на стены, ломая себе кости и разбивая головы. Кто-то обезумел настолько, что до крови расцарапывал себе кожу, буквально разрывая себя на части. Кто-то во весь голос разговаривал сам с собой, смеясь, распевая песни и споря. Почти все срывали с себя одежду, ходили нагишом и спали, покрывшись коркой из собственных экскрементов. Она была единственной, кто регулярно принимал душ или стирал свою одежду. Она спокойно принимала пищу и съедала все, что ей давали. А большую часть времени она проводила, глядя в окно.
Ее продержали взаперти почти десять месяцев, но она не утратила человеческого достоинства. Я хотел знать, как она смогла выдержать так долго и как ей удалось достичь такого безупречного внешнего спокойствия. Я восхищался ею, завидуя ее самообладанию и стойкости перед лицом всего, что ей пришлось вынести. Не знаю, отдавал ли я себе тогда отчет в том, что чувствовал, но был твердо уверен — она должна принадлежать только мне.
Мне хотелось узнать ее тайны.
И вот однажды, находясь в палате, она встала и подошла к окну. Только-только занимался рассвет, и тогда я впервые ясно увидел ее лицо. Она прижала ладонь к оконному стеклу и прошептала всего два слова.
«Прости меня».
Я бессчетное количество раз пересматривал этот фрагмент.
Я не мог никому признаться в том, что она вызвала во мне еще большее восхищение. Мне приходилось притворяться, разыгрывать по отношению к ней внешнее равнодушие и даже высокомерие. Ей предназначалась роль нашего орудия и ничего более, некоего «инновационного пыточного инструмента».
Винтика, до которого мне не было никакого дела.
В ходе своего исследования я натолкнулся на ее материалы случайно. Совпадение, и все. Я наткнулся на нее отнюдь не в поисках нового «живого оружия». Задолго до того как я впервые увидел ее видеоархив и перемолвился с ней словом, я вел исследования в другой области. С другой целью.
И по совсем другим причинам.
История об использовании ее в качестве оружия предназначалась моему отцу: мне нужен был предлог, чтобы работать с ней и получить необходимый допуск для изучения всех материалов по ней. Это был спектакль, который мне пришлось разыгрывать перед своими подчиненными и перед сотнями камер, отслеживающих каждый мой шаг. Я переправил ее на базу не для того, чтобы задействовать ее способности. И разумеется, я никак не ожидал, что увлекусь ею.
Но мои истинные мотивы умрут вместе со мной.
Я буквально падаю на кровать. Кладу руку на лоб и провожу ею по лицу. Я никогда бы не подсадил к ней Кента, если бы смог выкроить время и самому стать «подсадной уткой». Каждый мой шаг был ошибкой. Каждая тщательно просчитанная комбинация заканчивалась провалом. Мне хотелось лишь понаблюдать, как она проявит себя в общении с другим человеком. Изменится ли она, разрушит ли она обычным разговором выработанные мной вероятностные прогнозы. Но вид того, что она с кем-то говорит, сводил меня с ума. Я ревновал. Смешно. Я хотел, чтобы она узнала меня, чтобы она говорила со мной. И тогда я испытал странное, необъяснимое чувство, что она, возможно, единственный человек в мире, который мне небезразличен.
Я заставляю себя сесть. Со злобой смотрю на зажатый в руке блокнот.
Я потерял ее.
Она меня ненавидит.
Она меня ненавидит, а я испытываю к ней отвращение и, вероятно, никогда ее больше не увижу. Все это — результат моих «трудов». Этот блокнот, наверное, — единственное, что у меня от нее осталось. Моя рука застыла над обложкой, словно подталкивая меня открыть его и вновь обрести ее, хотя бы ненадолго, хотя бы на бумаге. И в то же время я охвачен ужасом. Это добром не кончится. Там может оказаться то, что мне совсем не захочется увидеть. А что, если она поверяла дневнику свои мысли о чувствах к Кенту? Тогда я могу выброситься из окна.
Я бью себя кулаком по лбу. Делаю глубокий вдох, чтобы совладать с собой.
Наконец, я открываю блокнот. И вижу первую страницу.
И лишь теперь я начинаю понимать истинный смысл того, что я нашел.

Я без конца думаю о том, что мне надо сохранять спокойствие, что все это у меня в голове, что все будет хорошо, что кто-то прямо сейчас откроет дверь, кто-то выпустит меня отсюда. Я без конца думаю о том, что это случится. Я думаю о том, что это должно случиться, поскольку подобные вещи просто не случаются. Такое не происходит. Людей не забывают вот так. Не бросают вот так.
Такое просто не происходит.
Мое лицо — в запекшейся крови от удара, когда меня швырнули на землю, а руки у меня до сих пор трясутся, даже когда я сейчас пишу. Эта ручка — моя единственная отдушина, мой голос, поскольку мне не с кем поговорить и некуда нырнуть, кроме как в глубь себя, а все шлюпки уже заняты, и спасательных жилетов больше не осталось, а я не умею плавать-не умею плавать-не умею плавать, и мне все тяжелее. Мне все тяжелее. В груди у меня как будто миллион воплей, но их надо сдержать, потому что что толку кричать, если тебя никогда не услышат, а меня здесь никто не услышит. Никто и никогда.
Я научилась не мигая смотреть на все.
На стены. На свои руки. На трещины в стенах. На сгибы на пальцах. На серые пятна на бетоне. На свои ногти. Я выбираю предмет и смотрю на него, наверное, часами. Я держу в голове время, считая уходящие секунды. Я держу в голове дни, записывая их. Сегодня день второй. Сегодня второй день. Сегодня день.
Сегодня.
Как же холодно. Как же холодно-холодно-холодно.
Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста.

Я резко захлопываю блокнот.
Рука у меня снова дрожит, и на сей раз я не могу совладать с ней. Теперь дрожь исходит откуда-то изнутри меня, от глубокого осознания того, что именно я держу в руках. Дневник не о том, что происходило с ней здесь. Он не имеет отношения ни ко мне, ни к Кенту, ни к кому бы то ни было. Этот дневник — хроника дней, проведенных ею в сумасшедшем доме.
И вдруг этот маленький потертый блокнотик становится мне дороже всего на свете.

Глава 10

Сам не знаю, как мне удается так быстро добраться до своих апартаментов. Мне лишь известно, что я захлопнул дверь в спальню, открыл дверь в кабинет и заперся там изнутри. И вот я сижу за столом, отодвинув бумаги и секретные донесения, уставившись на истертую обложку блокнота, который читаю с леденящим ужасом. В этом дневнике есть что-то очень личное. Создается впечатление, что его листы связаны между собой чувствами бесконечно одинокого человека и наиболее страшными моментами его жизни. Она писала все это в самые тяжкие моменты своей недолгой семнадцатилетней жизни, и я думаю, что мне удастся то, чего я всегда хотел.
Заглянуть в ее мир.
И хотя напряженное ожидание буквально убивает меня, я вдруг очень остро ощущаю, каким горьким может быть разочарование. Я отчего-то теряю уверенность в том, что мне хочется познать ее мир. И все-таки хочется. На все сто.
Я медленно открываю блокнот и переворачиваю страницу. День третий.

Сегодня я начала кричать.

Эти четыре слова ранят меня больнее всего на свете.
Моя грудь вздымается, мне трудно дышать. Но я заставляю себя читать дальше.
Очень скоро я понимаю, что в записях нет никакой упорядоченности. Похоже на то, что она опять начала сначала, когда странички кончились и она убедилась, что свободного места больше нет. Тогда она стала писать на полях и поверх старого текста мелким, почти нечитаемым почерком. Повсюду нацарапаны какие-то числа, иногда одно из них встречается множество раз. Частенько одно и то же слово написано, зачеркнуто, обведено кружком и подчеркнуто. Почти на каждой странице перечеркнутые предложения и целые абзацы.
Одним словом — полный хаос.
У меня сжимается сердце, когда я понимаю, что ей пришлось пережить. В свое время я строил догадки насчет того, какие страдания она испытывала, будучи запертой в жуткой полутемной клетке. Но, убедившись в этом воочию, я уже жалею о том, что оказался прав.
И теперь, даже прилагая все силы к тому, чтобы прочесть ее записи в каком-то хронологическом порядке, я убеждаюсь, что не могу разгадать метод, с помощью которого она все нумеровала. Разобраться в системе, на которой построен дневник, под силу только ей одной. Я могу лишь листать блокнот и выискивать наиболее связные куски текста.
Мой взгляд замирает на одном из фрагментов.

Как это странно — никогда не знать покоя. А лишь знать, что, куда бы ты ни шел, тебе негде укрыться. Что боль может в любой момент обрушиться на тебя. Я никогда не чувствовала себя в безопасности: ни выходя на улицу, ни все 14 лет, что я прожила дома. Психушка каждый день убивает людей, этот мир уже научил меня страху, а мой дом — по-прежнему то место, где отец каждую ночь запирал меня в комнате, а мать беспрестанно орала на меня, потому что я чудовище, которое ей приходится растить.
Она всегда говорила, что все дело в моем лице.
Есть в моем лице что-то такое, повторяла она, чего она на дух не переносила. Что-то в моих глазах, в том, как я смотрела на нее, что-то в самом факте моего существования. Она всегда кричала, чтобы я не смотрела на нее. Как будто бы я брошусь на нее. «Не смотри на меня!» — визжала она. Не смотри, и все тут.
Однажды она засунула мою руку в горящий камин.
Просто посмотреть, загорится ли она. Просто проверить, нормальная ли у меня рука, сказала она.
Мне было тогда 6 лет.
Я запомнила это, потому что у меня был день рождения.

Я швыряю блокнот на пол.
И тут же вскакиваю, пытаясь унять лихорадочно бьющееся сердце. Я запускаю руку в волосы. Как мне близки эти слова, как знакомы. История ребенка, над которым издевались родители. Запертого и забытого. Как все это мне знакомо.
Я никогда в жизни не читал ничего подобного. Такого, что пробирало бы меня до глубины души. И я знаю: не надо было это читать. Каким-то образом я осознаю, что мне это не поможет, ничему меня не научит, не даст мне никаких зацепок по поводу того, где она могла скрыться. Я лишь знаю, что сойду с ума, если продолжу чтение.
Но я не могу ничего с собой поделать и снова тянусь к дневнику.
Опять открываю его.

Сошла ли я с ума?
Случилось ли это?
— Как я об этом узнаю, и узнаю ли?

Переговорное устройство вдруг издает пронзительный визг, так что я чуть не падаю со стула и хватаюсь за стену. Дрожь в руках не унимается, на лбу выступает испарина. Перевязанную руку нестерпимо жжет, а ноги делаются ватными. Мне приходится собрать в кулак всю свою волю, чтобы мой голос звучал обыденно, и нажимаю кнопку.
— Что такое? — недовольно спрашиваю я.
— Сэр, я хотел узнать, все ли у вас… то есть построение, сэр, если, конечно, я не перепутал время… Прошу простить, что побеспокоил…
— Бога ради, Делалье, — отвечаю я как можно более спокойным голосом, — перестаньте наконец извиняться. Уже иду.
— Слушаюсь, сэр, — говорит он. — Благодарю вас, сэр.
Я отпускаю кнопку.
Затем беру блокнот, сую его в карман и иду к двери.

Глава 11

Я стою на краю помоста, возвышающегося над плацем, и смотрю на тысячи лиц, глядящих на меня немигающими глазами. Это мои солдаты. Они стоят в шеренгах по одному, одетые в повседневную форму. Черные рубашки, черные брюки, черные ботинки.
Без оружия.
У каждого стиснутый кулак левой руки прижат к сердцу.
Я делаю над собой усилие, чтобы взять себя в руки и сосредоточиться, но мои мысли упорно возвращаются к лежащему в кармане блокноту. Он жжет мне кожу и манит к себе своими тайнами.
Я сам не свой.
Мои мысли опутаны словами, которые мне не принадлежат. Я делаю резкий вдох, чтобы сбросить висящую перед глазами пелену, и сжимаю и разжимаю кулак.
— Сектор 45! — обращаюсь я к застывшим солдатам, говоря прямо в сетку микрофона.
Они одновременно делают резкое движение, опустив левую руку и прижав стиснутый кулак правой к груди.
— Сегодня я решил уведомить вас о нескольких недавних событиях, — продолжаю я. — Результат одного из них вы все видите.
Я показываю на свою раненую руку. Внимательно вглядываюсь в их слишком уж бесстрастные лица.
Я вижу их подлые мысли как на ладони.
Они считают меня кем-то вроде безумного ребенка. В них нет ни уважения ко мне, ни верности. Они огорчены тем, что я стою перед ними. Они испытывают злобу и даже отвращение, оттого что моя рана оказалась не смертельной.
Но они смертельно боятся меня.
И это все, что мне требуется.
— Я был ранен, — объявляю я, — во время преследования двух перебежчиков. Рядовые Адам Кент и Кенджи Кисимото спланировали побег с целью похищения Джульетты Феррарс, недавно переведенной в Сектор 45 и представляющей для нас чрезвычайную ценность. Они обвиняются в незаконном захвате и удержании мисс Феррарс. Однако, что куда более важно, они признаны виновными в измене Оздоровлению. При обнаружении они будут немедленно уничтожены.
Я еще раз убеждаюсь в том, что ужас — одно из наиболее ярко проявляющихся чувств. Даже на каменном лице солдата.
— Во-вторых, — продолжаю я, на сей раз чуть медленнее, — с целью стабилизации обстановки в Секторе 45, предотвращения волнений среди гражданского населения и для нейтрализации последствий недавних происшествий к нам на базу прибыл Верховный главнокомандующий Оздоровления. Это произошло, — обращаюсь я к ним, — почти тридцать шесть часов назад.
Кто-то из солдат опустил сжатые кулаки. Забылись. Смотрят вытаращенными глазами.
Окаменели.
— Вы окажете ему гостеприимство, — говорю я.
Они падают на колени.
Как это странно — обладать подобной властью. Интересно, гордится ли мой отец тем, что он создал. Что я способен всего лишь несколькими словами, одним его титулом повергнуть тысячи взрослых мужчин на колени. Это ужасающее и вместе с тем пьянящее ощущение.
Я мысленно считаю до пяти.
— Встаньте.
Они поднимаются. Затем проделывают маршевый артикул.
Пять шагов назад, пять вперед, стой, раз-два. Они вздымают вверх левую руку, сжатую в кулак, и опускаются на одно колено. На сей раз я не приказываю им встать.
— Будьте готовы, господа, — обращаюсь я к ним. — Мы не будем знать ни сна, ни отдыха, пока не разыщем Кента и Кисимото и пока мисс Феррарс вновь не окажется на базе.
В ближайшие двадцать четыре часа я получу указания от Верховного главнокомандующего, который поставит нам боевую задачу. Тем временем вы должны уяснить два момента: первое — мы не допустим волнений среди гражданского населения и приложим все усилия для соблюдения им обязательств по отношению к новому миру. И второе — не сомневайтесь, что мы найдем рядовых Кента и Кисимото. — Я ненадолго умолкаю. Обвожу их взглядом, внимательно всматриваясь в лица. — Пусть их судьба послужит вам примером. Предателям не место в Оздоровлении. И мы никогда не прощаем их.

Глава 12

Один из сопровождающих моего отца ждет меня у двери.
Я бегло смотрю в его сторону, но не успеваю разглядеть лица.
— Докладывайте, рядовой.
— Сэр, — произносит он, — мне поручено известить вас, что Верховный главнокомандующий ожидает вас на обед в его апартаментах в двадцать ноль-ноль.
— Считайте ваше поручение выполненным.
Я делаю шаг и собираюсь открыть дверь.
Он выступает вперед, загородив мне дорогу.
Я поворачиваюсь и пристально смотрю на него.
Он стоит почти в полуметре от меня: это скрытое проявление неуважения, подобного не позволяет себе даже Делалье. Но в отличие от моих подчиненных окружающие отца подхалимы считают себя счастливчиками. Быть членом свиты Верховного главнокомандующего почитается за огромную привилегию и честь. Они подчиняются только ему и никому больше.
И вот этот рядовой пытается доказать свое превосходство надо мной.
Он завидует мне. Он считает, что я не достоин быть сыном Верховного главнокомандующего Оздоровления. Это написано у него на лице.
Я с трудом удерживаюсь от смеха, когда смотрю в его холодные серые глаза и черную бездну его души. Рукава его форменной рубашки засучены выше локтей, выставляя напоказ армейские татуировки. Концентрические черные круги, красующиеся у него на предплечьях, обведены красным, зеленым и синим. Это единственный отличительный знак того, что он служит в элитном подразделении. Я всегда отказывался участвовать в подобных жутких ритуалах «клеймения».
Рядовой все еще таращится на меня.
Я поворачиваю голову в его сторону и удивленно приподнимаю брови.
— Мне приказано, — объясняет он, — дождаться устного подтверждения, что приглашение принято.
Какую-то секунду я размышляю, есть ли у меня выбор, и убеждаюсь, что его нет.
Я, как и остальные марионетки в этом мире, полностью завишу от воли моего отца. Это истина, с которой мне приходится мириться изо дня в день: я не смогу даже словом возразить человеку, который держит меня за горло.
Я становлюсь противен сам себе.
Я встречаюсь с ним взглядом и какое-то мгновение гадаю, есть ли у него имя, прежде чем осознаю, что мне это совершенно безразлично.
— Считайте, что оно принято.
— Так точно, сэ…
— И в следующий раз, рядовой, не приближайтесь ко мне ближе чем на два метра, не спросив разрешения.
Он удивленно хлопает глазами.
— Сэр, я…
— Вы сбиты с толку, — обрываю я его. — Вы полагаете, что служба в распоряжении Верховного главнокомандующего дает вам право игнорировать нормы устава, обязательного для всех военнослужащих. Здесь вы глубоко ошибаетесь.
У него сжимаются челюсти.
— Никогда не забывайте, — продолжаю я очень тихо, — что, если бы я хотел занять вашу должность, я бы легко этого добился. И что человек, которому вы так преданно служите, научил меня стрелять, когда мне было девять лет.
У него раздуваются ноздри. Он смотрит прямо перед собой.
— Передайте подтверждение, рядовой. И запомните: никогда больше со мной не заговаривайте.
Он стоит по стойке смирно, глаза его смотрят куда-то мимо меня.
Я жду.
Не разжимая челюстей, он медленно берет под козырек.
— Можете идти, — говорю я.

Я запираю за собой дверь в спальню и прислоняюсь к ней. Мне нужно всего несколько секунд. Я тянусь к бутылочке, которую оставил на ночном, столике, и вытряхиваю из нее две квадратные пилюли. Закидываю их в рот и жду, закрыв глаза, пока они рассосутся. Тьма за сомкнутыми веками — долгожданное облегчение.
До тех пор пока воспоминание о ее лице силой не вернет меня к действительности.
Я сажусь на кровать и опускаю голову на здоровую руку. Не надо бы сейчас думать о ней. У меня по горло бумажной работы, к тому же стресс от присутствия здесь отца не способствует душевному равновесию. Обед в его компании станет спектаклем. Душедробительным зрелищем.
Я крепко зажмуриваюсь и делаю слабое усилие, стараясь построить стены, которые наверняка помогут мне сосредоточиться. Но на сей раз у меня ничего не получается. Перед глазами настойчиво встает ее лицо, а ее дневник, лежащий в кармане, тянет меня к себе, словно магнитом. И тут я начинаю понимать, что в глубине души не хочу гнать от себя мысли о ней. В глубине души я даже наслаждаюсь этой пыткой.
Эта девушка разрушает меня.
Девушка, проведшая последний год в сумасшедшем доме. Девушка, которая не колеблясь пристрелит меня за попытку поцеловать ее. Девушка, сбежавшая с другим мужчиной, лишь бы убраться от меня подальше.
Ну как в такую не влюбиться!
Я зажимаю рот рукой.
Я схожу с ума.

Стаскиваю с себя ботинки. Забираюсь в кровать и ничком падаю на подушки.
Она спала здесь, думаю я. Спала совсем близко от меня. И проснулась здесь. Она была тут, а я позволил ей ускользнуть.
Я неудачник.
Я потерял ее.
Я даже не осознаю, что вытащил ее дневник из кармана, пока не вижу его у себя перед глазами. Я смотрю на него. Изучаю потертую обложку, пытаясь понять, как ей удалось раздобыть блокнот. Наверное, где-нибудь украла, хотя я не совсем представляю где и как.
Есть масса вещей, о которых мне хочется ее расспросить. Как же много мне хочется ей сказать.
Затем я открываю дневник и начинаю читать.

Иногда я закрываю глаза и раскрашиваю стены в разные цвета.
Я представляю, что на мне теплые носки и я сижу у огня. Воображаю, что кто-то дал мне почитать книгу, чтобы отвлечь меня от пытки, терзающей мой рассудок. Мне хочется быть кем-то еще где-то еще с кем-то еще, лишь бы занять свой ум. Мне хочется бежать и ощущать, как ветер играет с моими волосами. Я хочу притвориться, что это лишь маленькая история внутри большой. Что эта палата — просто декорация, что это не мои руки, что это окно выведет меня в прекрасный мир, если я смогу разбить его. Я притворяюсь, что подушка чистая, а постель мягкая. Я притворяюсь-притворяюсь-притворяюсь до тех пор, пока мир за сомкнутыми веками не становится таким огромным, что перестает помещаться у меня в воображении. Но потом глаза мои открываются, а за горло меня хватают руки, которые душат-душат-душат.
Я думаю, что мысли скоро прояснятся.
Надеюсь, что рассудок мой ко мне вернется.

Дневник падает из разжавшейся руки мне на грудь. Я провожу здоровой рукой по лицу и по волосам. Я потираю шею и сажусь на кровати так резко, что ударяюсь головой о переднюю спинку, и это доставляет мне какое-то странное удовольствие. Пару секунд я наслаждаюсь болью.
Затем я беру дневник.
И переворачиваю страницу.

Интересно, что они думают? Мои родители. Интересно, где они? Интересно, все ли у них теперь хорошо, счастливы ли они, добились ли они того, к чему стремились? Интересно, будут ли у мамы еще дети. Интересно, смилостивится ли кто-нибудь и убьет меня, интересно, в аду лучше, чем здесь? Интересно, какое сейчас у меня лицо? Интересно, вдохну ли я когда-нибудь глоток свежего воздуха?
Мне так много всего интересно.
Иногда я не сплю и считаю все вокруг. Стены, трещины на них, пальцы на руках и ногах. Считаю пружины в матрасе, нитки в одеяле, шаги по диагонали комнаты. Свои зубы, каждый волос на голове и на сколько секунд я могу задержать дыхание.
Но иногда я так устаю, что забываю о том, что мне больше нельзя ничего хотеть, и обнаруживаю, что хочу того, чего мне хотелось всегда. Того, о чем я всегда мечтала.
Мне всегда хотелось иметь друга.
Я мечтаю об этом. Я пытаюсь представить, что такое дружба. Чтобы улыбаться и чтобы тебе улыбались в ответ. Чтобы кому-то доверять. Кому-то, кто не швыряет в меня чем попало, не сует мои руки в камин и не бьет меня за то, что я появилась на свет. Кому-то, кто узнает, что меня выбросили на помойку, и постарается меня отыскать, кто никогда не будет бояться меня.
Кому-то, кто знает, что я никогда не причиню ему боль.
Я сворачиваюсь калачиком в углу, прячу лицо в колени и раскачиваюсь туда-сюда-туда-сюда-туда-сюда, и хочу-хочу-хочу, и мечтаю о невозможном, пока не засыпаю вся в слезах.
Интересно, что значит — иметь друга?
И потом мне интересно, кого еще упекли в сумасшедший дом? Интересно, кто издает какие-то крики?
Не я ли?

Я пытаюсь вернуться к действительности, внушая себе, что это всего лишь пустые слова, но это мираж. Поскольку почему-то просто читать эти слова для меня уже слишком, и меня трясет от одной мысли о том, сколько боли ей выпало вынести.
Сколько ей пришлось пережить.
В эту бездну безумия ее ввергли родители, всю жизнь издевавшиеся над ней и превратившие ее в изгоя. Я никогда и ни к кому не испытывал сочувствия, но сейчас оно буквально захлестывает меня и упрямо тянет в мир, о котором я и вообразить не мог, что там окажусь. И хотя мне всегда казалось, что у нас с ней много общего, я и представить себе не мог, насколько велика эта общность.
Мысль об этом убивает меня.
Я встаю. Начинаю ходить по комнате до тех пор, пока не чувствую себя достаточно уверенно, чтобы продолжить чтение. Затем я делаю глубокий вдох.
И переворачиваю страницу.

Что-то начинает во мне бурлить.
Что-то такое, во что я никогда не смела вникать, что-то, в чем я боялась себе признаться. Какая-то часть меня хочет вырваться из клетки, куда меня посадили, бьется в двери моего сердца, рвется наружу.
Рвется на свободу.
Изо дня в день я чувствую, что переживаю один и тот же кошмар. Мне хочется кричать, биться, размахивать кулаками, но мои голосовые связки перерезаны, на моих руках тяжелый груз, словно их закатали в бетон, я кричу, но меня никто не слышит, никто мне не поможет и не вытащит из смертельной западни.
Мне всегда приходилось подчиняться, унижаться, превращаться в безвольную клянчащую тряпку, чтобы всем остальным было хорошо и приятно. Мое существование превратилось в битву с целью доказать, что я безвредна, что никому не угрожаю, что я могу жить среди людей, не причиняя им боли.
Как же я устала устала-устала-устала, и иногда я так злюсь.
Не знаю, что со мной происходит.

— Господи, Джульетта, — с трудом выдыхаю я.
И падаю на колени.

— Немедленно приготовьте транспорт.
Мне надо вырваться отсюда. Сейчас же.
— Простите, сэр. То есть слушаюсь, сэр, разумеется… но куда?..
— Мне нужно проинспектировать контролируемые территории, — отвечаю я. — И я должен закончить поездку до обеда.
Это так и вместе с тем не так. Но мне необходимо занять себя хоть чем-нибудь, лишь бы на время забыть о дневнике.
— Да, конечно же, сэр. Позвольте вас сопровождать?
— В этом нет необходимости, лейтенант. Тем не менее благодарю вас.
— Я… с-сэр, — запинается он. — Разумеется, счастлив оказать вам…
Боже праведный, все-таки надо держать себя в руках. Я никогда не благодарю Делалье. Похоже, я его чуть до инфаркта не довел.
— Я буду готов через десять минут, — обрываю я его.
Он смущенно замолкает. Затем я слышу:
— Слушаюсь, сэр. Спасибо, сэр.
Я зажимаю рукой рот, отпуская клавишу интеркома.

Глава 13

У нас были дома. Раньше.
Разные дома.
Одноэтажные. Двухэтажные. Трехэтажные.
Мы покупали фигурки для украшения лужаек, учились ездить на велосипедах без маленьких стабилизирующих колес. Мы покупали жизнь «под ключ» в готовых этажах и не могли изменить сюжетную «линию жизни», скрытую в балках и перекрытиях.
И мы какое-то время следовали этой линии жизни.
Мы шли по запрограммированному для нас сюжету, по прозе, заложенной в каждом квадратном метре нашего пространства. Мы довольствовались сюжетом, чьи перипетии лишь незначительно влияли на общий ход жизни. Мы расписывались на пунктирной линии за то, до чего нам не было никакого дела. Мы ели то, что не следует, тратили деньги на то, что не нужно, потеряли из виду Землю, на которой жили, и в результате лишились-лишились-лишились всего. Еды. Воды. Ресурсов.
Вскоре небо сделалось серым от химических выбросов, по растениям и животным ударили генетические мутации, а болезни укоренились и размножились в воздухе, в пище, в нашей плоти и крови. Еда исчезла. Люди умирали. Наша империя рассыпалась в прах.
Оздоровление заявляло, что поможет нам. Спасет нас. Перестроит общество.
Вместо этого оно разорвало нас на части.

Я обожаю объезжать контролируемые территории.
Было бы странно искать там покоя, однако в том, что видишь столько много гражданских на огромном открытом пространстве, есть что-то, что напоминает мне о моем долге. Я слишком подолгу нахожусь за неприступными стенами штаба Сектора 45, что начинаю забывать лица тех, против кого мы сражаемся, и тех, за кого мы боремся.
Мне нравится их вспоминать.
В большинстве случаев я посещаю какой-то отдельный квартал, я здороваюсь с жителями и расспрашиваю, как у них дела. Мне чрезвычайно любопытно, как им теперь живется. Потому что, в то время как для всех мир изменился, для меня он остался прежним. Регламентированным. Изолированным. Серым.
Когда-то давно мир был лучше, и мой отец не всегда пребывал в состоянии злобы и раздражения. Тогда мне было примерно четыре года. Он сажал меня на колени и разрешал шарить у него в карманах. Я мог оставить себе все, что угодно, если мои доводы звучали достаточно убедительно. Так он представлял себе игру.
Но все это было давно.
Я плотнее запахиваю шинель, чувствуя, как она прилегает к спине. И почему-то вздрагиваю.
Моя теперешняя жизнь — единственное, что имеет для меня значение. Душная рутина, роскошь, бессонные ночи и мертвые тела. Меня всегда учили, что главное — это власть и боль. Власть получаешь, боль причиняешь.
Я ни о чем не грущу.
И беру все, что возможно.
Это единственный известный мне способ жить в своем искореженном теле. Я выбрасываю из головы все, что докучает мне и отягощает мою душу, и наслаждаюсь теми маленькими радостями, которые случаются у меня. Я не знаю, что значит жить нормальной жизнью, не знаю, как посочувствовать гражданским, лишившимся крова. Мне неизвестно, как они жили, прежде чем Оздоровление взяло власть в свои руки.
Поэтому я обожаю объезжать контролируемые территории.
Мне нравится смотреть, как живут другие, нравится, что закон обязывает их отвечать на мои вопросы. Иначе я бы ничего не знал.
Однако я теряю чувство времени.
Я почти не смотрел на часы до выезда с базы и не догадывался, что до заката остается совсем немного. Большинство гражданских спешат по домам, согнувшись и съежившись от холода, они направляются к своим металлическим коробкам, где живут еще как минимум три семьи.
Эти импровизированные дома построены из двенадцатиметровых транспортных контейнеров; они поставлены в ряд и друг на друга, образуя штабеля из четырех и шести «квартир». Каждый контейнер оборудован теплоизоляцией, двумя окнами и дверью. Лестницы на верхние этажи приварены по бокам. Крыши выложены пластинчатыми солнечными батареями, вырабатывающими электричество для каждого блока.
Эти постройки — моя гордость.
Потому что я их придумал.
Когда мы бились над тем, как и куда временно разместить гражданское население, я предложил использовать старые грузовые контейнеры, которых великое множество в любом порту. Они не только дешевы, просты в производстве и легко перестраиваются, но и легки, компактны и надежны. При минимальной переделке и высоком темпе работ можно за считанные дни обустроить тысячи жилых помещений.
Я подбросил эту идею отцу, считая это оптимальным вариантом и временным решением, гораздо лучшим, чем обычные палатки. Такие жилища куда надежнее защитят от дождя и снега. Однако результат настолько превзошел все ожидания, что Оздоровление не видело смысла что-то улучшать. Здесь, на месте прежней свалки, мы разместили тысячи контейнеров, образующих «кварталы» серых, безликих кубиков, за которыми очень легко следить.
Людям до сих пор говорят, что это временные жилища. Что в один прекрасный день они вернутся к прежней жизни, дивной и беззаботной. Но все это ложь.
Оздоровление не планирует переселять их.
Гражданские заперты в этих насквозь просматриваемых кварталах, контейнеры стали их камерами. Все пронумеровано. Дома, люди, степень их важности для Оздоровления.
Здесь они сделались частью вселенского эксперимента. Мира, где они работают на режим, кормящий их обещаниями, которые никогда не выполнит.
Это моя жизнь.
Сей жалкий мир.
Почти все время я чувствую себя так же загнанным в клетку, как и эти гражданские — вот поэтому я и приезжаю сюда. Это похоже на побег из одной тюрьмы в другую, это существование в замкнутом пространстве, где нет пристанища. Где даже твой рассудок предает тебя.
Я должен это превозмочь.
Больше десяти лет я провел в постоянных тренировках. Изо дня в день я оттачивал свои физические и умственные способности. Я выше среднего роста, и во мне семьдесят кило мускулов. Моя цель — выживание в самых невероятных условиях, и я чувствую себя наиболее комфортно, когда у меня в руках пистолет. Я в совершенстве освоил более ста пятидесяти видов огнестрельного оружия. Я могу попасть в «десятку» почти с любого расстояния. Я могу убить человека ударом ребра ладони. Я могу временно обездвижить любого с помощью костяшек пальцев.
В боевой обстановке я могу напрочь отключить все эмоции. Я снискал репутацию холодного, бесчувственного чудовища, ничего не боящегося и готового переступить через кровь.
Но все это — иллюзия, мираж.
Потому что в действительности я трус — и ничего больше.

Глава 14

Солнце садится.
Скоро у меня не останется другого выбора, кроме как вернуться на базу, где мне придется слушать разговоры отца вместо того, чтобы всадить ему пулю между глаз.
Поэтому я тяну время.
Я стою и издалека наблюдаю, как дети бегают кругами, а родители зовут их домой. Думаю о том, что когда-нибудь они повзрослеют и поймут, что с помощью носимых ими регистрационных карточек Оздоровления отслеживается каждое их движение. Что деньги, которые зарабатывают их родители, вкалывая на заводах и фабриках, куда их определили, находятся под постоянным контролем. Эти ребятишки вырастут и наконец-то поймут, что каждое их слово записывается, любой разговор анализируется на малейшие намеки на бунт. Они не знают, что на каждого человека ведется досье, куда заносятся все данные о том, с кем они дружат, общаются и как работают, даже о том, как они проводят свободное время.
Мы знаем все обо всех.
Знаем слишком много.
Так много, что я порой забываю, что мы имеем дело с реальными живыми людьми, пока не увижу их в жилых кварталах. Я помню имена почти всех гражданских в Секторе 45. Мне нужно знать, кто живет на вверенной мне территории — и военные, и гражданские.
Именно так я, например, узнал, что рядовой Симус Флетчер, 45В-76423, каждый вечер бьет жену и детей.
Я узнал, что все свои деньги он тратит на выпивку, а его семья голодает. Я проследил электронные доллары, которыми он расплачивался в наших центрах снабжения, и осторожно понаблюдал за его семьей в реальной обстановке. Я выяснил, что все его трое детей младше десяти лет и целыми неделями сидят голодными. Я разузнал, что их постоянно водят к местному врачу с вывихами и прочими травмами. Что Флетчер ударил свою девятилетнюю дочку и рассек ей губу, сломал челюсть и выбил два передних зуба. Что его жена беременна. Мне также стало известно, что однажды вечером он ударил ее с такой силой, что наутро у нее случился выкидыш.
Я все это узнал, потому что был там.
Я останавливался у каждого жилого блока, разговаривал с гражданскими, расспрашивая их о здоровье и о том, как им живется, об условиях работы и о том, не заболел ли кто-нибудь и не надо ли его отправить в карантин.
В тот день я видел ее. Жену Флетчера. От перелома носа лицо у нее отекло, а глаза еле открывались. Она была такая бледная, худенькая и хрупкая, что мне показалось, будто она разломится пополам, стоит ей только сесть. Но когда я спросил ее о травмах, она отвела взгляд. Ответила, что упала и из-за этого падения потеряла ребенка и умудрилась сломать нос.
Я кивнул. Поблагодарил ее за то, что ответила на мои вопросы.
А чуть позже объявил построение.
Мне хорошо известно, что большинство моих подчиненных постоянно что-то воруют со складов. Я регулярно отслеживаю баланс прихода и расхода и знаю о всех недостачах. Но я закрываю глаза на подобные нарушения, поскольку они не грозят устоям системы. Несколько лишних буханок хлеба или кусков мыла способствуют поднятию духа среди солдат — они лучше несут службу, когда сыты и здоровы, и большинство из них содержат жен, детей и родственников. Так что я иду на такую «уступку».
Но есть вещи, которые я не прощаю.
Я не считаю себя моралистом. Я не философствую о смысле жизни и не обращаю особого внимания на законы и принципы, которыми руководствуется большинство людей. Я не претендую на знание разницы между добром и злом. Но я придерживаюсь некоего определенного кредо. И иногда мне кажется, что нужно уметь стрелять первым.
Симус Флетчер медленно убивал свою семью. И я всадил ему пулю в лоб, поскольку считал, что это гуманнее, чем разорвать его голыми руками.
Однако мой отец продолжил «дело» Флетчера. Он приказал расстрелять троих детей вместе с матерью только за то, что этот пьяный ублюдок содержал их. Он был им отцом и мужем и стал причиной их жуткой смерти.
Иногда я теряюсь в догадках, почему я до сих пор жив.

Глава 15

Вернувшись на базу, я сразу направляюсь в бункер.
Спускаясь вниз, я не обращаю внимания на солдат и их приветствия, на странное выражение любопытства и тревоги, читающееся на их лицах. Я не сразу понимаю, куда иду, пока не оказываюсь в штабе, но мое тело знает больше о том, что мне нужно, нежели мой рассудок. Моя тяжелая поступь эхом отдается в узких бетонных коридорах, когда я спускаюсь все ниже.
Я не был здесь почти две недели.
Со времени моего последнего прихода сюда зал отремонтировали: заменили стеклянную панель и восстановили бетонную стену. И, насколько мне известно, она была последней, кто находился в этом помещении.
Я сам ее сюда привел.
Прохожу через несколько двойных вращающихся дверей и оказываюсь в раздевалке по соседству с испытательным стендом. В темноте моя рука нащупывает выключатель: лампочка мигает, прежде чем зажечься. Распределитель и стены начинают тихо гудеть. Тишина и никого кругом.
Все так, как мне нравится.
Я раздеваюсь быстро, насколько мне позволяет раненая рука. До «званого обеда» у отца остается еще два часа, так что спешить не стоит, однако нервы у меня на пределе. Кажется, что на меня наваливается все сразу. Мои неудачи. Моя трусость. Моя глупость.
Иногда я чувствую дикую усталость от жизни.
Я стою босиком на бетонном полу, чертыхаясь оттого, что рана все время мне мешает. Я вытаскиваю из своего ящичка шорты и быстро надеваю их, опираясь о стену, чтобы не упасть. После этого я захлопываю дверцу и иду в соседнюю комнату.
Я щелкаю еще одним выключателем, и тут же оживает главный пульт управления. Компьютеры пикают и мигают, пока загружается программа. Я пробегаю пальцами по клавиатуре.
Эти залы используются для ситуационного моделирования.
С помощью особых технологий мы моделируем пространства и процессы, существующие лишь в человеческом воображении. Мы создаем не только общий фон, но и мельчайшие детали. Звуки, запахи, ложный разум, паранойю. Изначально программа предназначалась для подготовки солдат к специальным заданиям, а также для того, чтобы помочь им преодолеть специфические фобии, которые могут охватить их на поле боя.
Я использую эту программу в своих целях.
До ее прибытия на базу я приходил сюда очень часто. Это было мое убежище, где я мог укрыться от окружающего мира. Жаль только, что сюда нельзя зайти в форме. Шорты жесткие и неудобные, полиэстер колется и раздражает кожу. Но на них нанесен специальный состав, реагирующий на кожу и передающий информацию датчикам. Это облегчает мое перемещение в ситуацию, когда я смогу пробежать несколько километров, так и не наткнувшись на окружающие меня реальные стены. Для наиболее полной виртуализации на мне должен быть минимум одежды. Сверхчувствительные камеры реагируют на изменение температуры тела, так что им лучше не контактировать с посторонними материалами.
Надеюсь, этот недостаток устранят в следующей версии программы.
Мастер моделирования запрашивает информацию. Я быстро ввожу код доступа, чтобы увидеть список своих последних моделей. Я задумчиво смотрю вверх, пока компьютер обрабатывает данные, бросаю взгляд на новое двустороннее зеркало, сквозь которое виден главный рабочий зал. До сих пор не могу поверить, что она пробила стену из стекла и бетона, не получив при этом ни единой царапины.
Просто невероятно.
Компьютер дважды пикает, и я сразу приникаю к монитору. Программы в моей личной папке загружены и готовы к запуску.
Ее файл — в самом верху списка.
Я делаю глубокий вдох, стараясь отогнать воспоминание. Я не жалею о том, что заставил ее пережить весь тот ужас. Не знаю, смогла бы она ослабить самоконтроль и стать самой собой, если бы я не нашел действенного способа спровоцировать ее. В конце концов, я искренне верю, что это помогло ей, как я и хотел. Однако я и подумать не мог, что вскоре после этого она наставит на меня пистолет и выпрыгнет из окна.
Я делаю еще один глубокий вдох.
И выбираю модель, ради которой и пришел сюда.

Глава 16

Я стою в главном рабочем зале.
Напротив своей копии.
Это очень простая модель. Я не менял ни одежду, ни волосы, ни ковры на полу. Я просто создал дубликат самого себя и дал ему в руки пистолет.
Он, не мигая, смотрит на меня.

Один.

Он чуть наклоняет голову.
— Ты готов? — Пауза. — Боишься?
Мой пульс учащается.
Он поднимает руку. Чуть заметно улыбается.
— Не волнуйся, — говорит он. — Осталось немного.

Два.

— Еще чуть-чуть, и я уйду, — продолжает он, целясь мне прямо в лоб.
Мои ладони покрываются ледяным потом. Сердце бешено бьется.
— Все будет хорошо, — лжет он. — Обещаю.

Три.

Ба-бах.

Глава 17

— Ты уверен, что не голоден? — спрашивает отец, не переставая жевать. — Очень вкусно, поверь мне.
Я ерзаю на стуле. Смотрю на идеальные стрелки на своих брюках.
— Ну, так как? — продолжает он. Мне кажется, что я слышу, как он улыбается.
Я почти физически чувствую на себе взгляды солдат, стоящих вдоль стен. Они всегда сопровождают его и всегда перед ним выслуживаются. Их первым заданием было определить, кто из одиннадцати является слабым звеном. Предоставившему самые убедительные доводы полагалось избавиться от этого звена.
Мой отец находит подобные «тренинги» весьма забавными.
— Боюсь, что я и вправду не голоден. Это лекарство, — вру я, — снижает аппетит.
— Ах, ну да, — произносит он. Я слышу, как он кладет вилку и нож. — Разумеется. Неприятный побочный эффект.
Я не отвечаю.
— Оставьте нас.
Два слова — и его люди исчезают за дверью в течение нескольких секунд.
— Посмотри на меня, — говорит он.
Я поднимаю взгляд, стараясь тщательно скрыть все эмоции. Ненавижу его лицо. Я не могу долго на него смотреть, не выдерживаю его нечеловеческого взгляда. Он не терзается тем, что он делает и как живет. Наоборот, он наслаждается этим. Он упивается властью и считает себя несокрушимым.
И в какой-то мере он прав.
Я еще раз убеждаюсь в том, что самый опасный человек на свете тот, кому неведомы угрызения совести. Тот, кто никогда не прощает и поэтому не ищет прощения. Потому что, в конце концов, слабыми нас делают чувства, а не поступки.
Я отворачиваюсь.
— Так что же ты нашел? — спрашивает он безо всяких предисловий.
Я тотчас же мысленно обращаюсь к дневнику, лежащему у меня в кармане, но не шевелюсь. Мне нельзя вздрагивать. Люди зачастую забывают, что лгут ртом, а правду говорят глазами. Приведите человека, который что-то спрятал, в отдельную комнату и спросите, где он это спрятал. Он скажет, что ничего не знает, что он вообще ничего не прятал, но почти всегда взгляд его будет направлен на «тайник». И сейчас я знаю, что отец пристально наблюдает за мной и ждет, куда я посмотрю и что отвечу.
Я расслабляю плечи и делаю едва заметный вдох, чтобы унять сердцебиение. Я не реагирую на его вопрос, притворившись, что погружен в свои мысли.
— Сынок?
Я поднимаю глаза. В них наигранное изумление.
— Что?
— Что ты нашел? Когда сегодня обыскивал ее комнату?
Выдох. Я качаю головой, откидываясь на спинку стула.
— Битое стекло. Разворошенную постель. Открытый платяной шкаф. Она взяла только зубную щетку и смену белья. Все остальное на месте.
И это правда.
Я слышу, как он вздыхает. Затем отодвигает тарелку.
Я чувствую, как ее дневник жжет мне бедро.
— И ты говоришь, что не знаешь, куда она могла направиться?
— Мне лишь известно, что она скорее всего вместе с Кентом и Кисимото, — отвечаю я. — Делалье утверждает, что они угнали машину, но ее след внезапно пропал на краю пустоши. Патрули прочесывают местность вот уже несколько дней, но так ничего и не обнаружено.
— И где же, — интересуется он, — ты думаешь искать их дальше? Ты считаешь, что они могли перейти в другой сектор? — Он умолкает, явно довольный заданным вопросом.
Я смотрю на его улыбающееся лицо.
Он задает мне вопросы лишь для того, чтобы проверить меня. На самом деле у него есть и ответы, и готовое решение. Он хочет увидеть, как я опозорюсь, ответив неверно. Он пытается доказать, что без него я сделаю все не так.
Он издевается надо мной.
— Нет, — отвечаю я спокойным, ровным тоном. — Не думаю, что они такие идиоты, чтобы перейти в другой сектор. У них нет ни допуска, ни средств, ни сил. Оба солдата серьезно ранены, к тому же с большой кровопотерей, и они находятся далеко от каких бы то ни было медицинских учреждений. Сейчас они скорее всего уже мертвы. Девушка, очевидно, единственная, кто уцелел, и она не могла уйти далеко, поскольку совершенно не ориентируется в тех местах. У нее притупилось чувство пространства, и там она словно на другой планете. К тому же она не умеет водить машину, и если бы ей каким-то образом удалось завладеть транспортным средством, нам бы сразу же сообщили об угоне. Учитывая ее общее состояние, граничащее с истощением, и полное отсутствие пищи, воды и медицинской помощи, можно заключить, что она потеряла сознание в радиусе пяти-шести километров от этой пустоши. Нам необходимо найти ее, пока она не замерзла насмерть.
Отец откашливается.
— Да, — произносит он, — это весьма любопытные предположения. И в стандартной ситуации они бы, возможно, оправдались. Но ты забываешь одну немаловажную деталь.
Я встречаюсь с ним взглядом.
— Она не такая, как все, — говорит он. — И она не единственная в своем роде.
У меня учащается пульс. Я часто моргаю.
— Ах, ну конечно же, ты догадывался, да? Вывел это для себя, так? — смеется он. — Представляется даже статистически невозможным, что она единственная ошибка, совершенная нашим миром. Ты знал это, но не хотел в это поверить. И я прибыл сюда, чтобы сказать тебе — так оно и есть.
Он смотрит на меня, чуть наклонив голову. Улыбается широкой, располагающей улыбкой.
— Таких, как она, много. И они перетянули ее на свою сторону.
— Нет, — выдыхаю я.
— Они внедрились в твои войска. Тайно действовали среди вас. И вот теперь они украли твою игрушку и сбежали с ней. Одному богу ведомо, как они станут манипулировать ею в своих целях.
— Откуда у тебя такая уверенность? — спрашиваю я. — Откуда ты знаешь, что им удалось забрать ее с собой? Кент уже еле дышал, когда…
— Прислушайся к моим словам, сынок. Я говорю тебе, что они не такие, как все. Они не играют по твоим правилам и не следуют привычной тебе логике. Ты не представляешь, на какие «странности» они способны. — Пауза. — Более того, мне давно известно, что в этом районе у них есть целая подпольная группа. Однако все эти годы они никак себя не проявляли. Они не препятствовали моим методам, и я счел за лучшее предоставить им вымереть самим по себе, если они не станут сеять среди гражданских излишнюю панику. Ты, конечно же, понимаешь меня, — говорит он. — В конце концов, ты ведь с трудом справлялся всего лишь с одной из них. Им чрезвычайно трудно противостоять.
— Так ты знал? — Я резко вскакиваю, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. — Все это время ты знал об их существовании и ничего не делал? Ты молчал?
— В этом не было необходимости.
— А теперь? — спрашиваю я.
— А теперь такая необходимость возникла.
— Невероятно! — Я всплескиваю руками. — И ты скрывал от меня всю эту информацию! Зная все мои планы относительно ее… зная, каких трудов мне стоило доставить ее сюда…
— Успокойся, — произносит он. Он потягивается, затем закидывает ногу на ногу. — Мы найдем их. Пустошь, о которой говорит Делалье, — это место, где машина исчезла с экранов радаров? Там и начнем искать. Скорее всего они прячутся под землей. Мы должны найти вход и тихо уничтожить их внутри логова. Затем мы примерно накажем вожаков и самых отъявленных, а остальных заберем, чтобы в наших людях в зародыше задавить всякую мысль о неповиновении и бунте.
Он подается вперед.
— Гражданские все слышат и все знают. И именно теперь их охватила очередная волна оптимизма. Они воодушевились тем, что кто-то смог сбежать и при этом тебя ранили. Поэтому им кажется, что мы ослабли и с нами легко справиться. Мы должны искоренить подобные мысли, восстановив прежнее положение вещей. Страх расставит все по своим местам.
— Но они же ищут, — возражаю я. — Мои люди. Каждый день они прочесывают весь район и ничего не находят. Почему мы должны быть уверены в том, что хоть что-то обнаружим?
— Потому, — отвечает он, — что поиски возглавишь лично ты. Каждую ночь. После наступления комендантского часа, когда все гражданские спят. Дневное патрулирование прекратить, это лишит гражданских повода для болтовни. Действуй осторожно, сынок. Не раскрывай своих ходов. Я останусь на базе и буду координировать твои действия через своих подчиненных. Если мне понадобится что-то надиктовать, я возьму Делалье. А тем временем ты обязательно найдешь их, чтобы я мог нейтрализовать их как можно скорее. Партия слишком затянулась, — подытоживает он, — так что пора покончить с благодушием.

Глава 18

Мне жаль. Мне очень жаль. Мне очень-жаль-очень-жаль-очень-жаль-очень жаль. Мне очень-жаль-очень-жаль-очень жаль. Мне очень жаль. Мне очень жаль. Мне очень-жаль-очень-жаль-очень-жаль-очень-жаль-очень-жаль. Мне очень жаль. Мне очень-жаль-очень-жаль-очень-жаль-очень-жаль. Мне очень жаль. Мне очень-жаль-очень-жаль-очень-жаль. Мне очень жаль, очень жаль, пожалуйста, прости меня.
Это была ужасная случайность.
Прости меня.
Пожалуйста, прости меня.

Я стараюсь, чтобы окружающие знали обо мне как можно меньше. Еще меньше я рассказываю о себе сам. Есть кое-что, о чем я никогда никому не говорю.
Я люблю подолгу принимать ванну.
Сколько себя помню, я всегда был одержим чистотой. Я так глубоко увяз в кровавом месиве, что компенсирую это, как мне кажется, своим почти что маниакальным стремлением к чистоте. Я часто принимаю душ. Чищу зубы три раза в день. Подстригаюсь раз в неделю. Тру руки щеткой перед сном и после него. У меня нездоровая привычка носить только свежевыстиранную одежду. И всегда, когда я испытываю эмоциональные перегрузки, единственное, чем я могу успокоить нервы, — это всласть поплавать в ванне.
Именно этим я сейчас и занимаюсь.
Врачи научили меня накладывать на раненую руку водонепроницаемую повязку из пластика, так что я могу «нырять», сколько мне вздумается. Я погружаюсь в воду, задержав дыхание, и выдыхаю через нос. Я слышу, как булькают крохотные пузырьки воздуха.
Теплая вода дарит мне чувство невесомости. Она смывает с меня все заботы, словно понимает, что мне нужно сбросить это бремя. Закрыть глаза и расслабиться.
Я чуть-чуть всплываю.
Я не открываю глаз, из-под воды торчат лишь мой нос и губы. Я дышу ровно и неглубоко, стараясь сбросить напряжение. Уже так поздно, что я не знаю, который час. Я только чувствую, что температура значительно понизилась и прохладный воздух щекочет мне нос. Какое странное ощущение, когда почти все тело погружено в ласковую теплую воду, а носу и рту холодно.
Я снова погружаюсь в воду.
Как бы хорошо пожить здесь, думаю я. Где мне неведомо земное притяжение. Где я свободен от бремени и не стянут путами обыденной жизни. Здесь у меня другое тело, другая оболочка, и руки друзей поднимают меня ввысь. Сколько раз мне хотелось заснуть, укрывшись этим одеялом.
Я погружаюсь чуть глубже.
Всего за неделю моя жизнь перевернулась вверх дном.
Мои цели не те, что прежде. Сосредоточиться — об этом не может быть и речи. Все мои помыслы обращены к одному человеку, и впервые в жизни я сам не свой. Ее слова врезались мне в мозг, словно клеймо каленым железом. Она неотступно стоит у меня перед глазами, и я навязчиво пытаюсь представить себе все, через что ей пришлось пройти. Я нашел ее дневник, и это окончательно подкосило меня. Мои чувства к ней стремительно вышли из-под контроля. Мне никогда так отчаянно не хотелось увидеть ее и поговорить с ней.
Я хочу, чтобы она знала, что теперь я понял все, чего не понимал прежде. Что мы с ней — почти близнецы; у нас столько общего, что я и вообразить себе не мог.
Но теперь она далеко. Она сбежала с какими-то чуждыми ей людьми, которые ее совсем не знают и не станут заботиться о ней так, как это сделал бы я. За несколько мгновений она перенеслась в совершенно другой мир, и я очень переживаю за нее. Человек вроде нее и с ее прошлым отнюдь не сразу приспосабливается к новой жизни. И теперь должно произойти одно из двух: либо она полностью замкнется в себе, либо она взорвется.
Я рывком встаю, хватая ртом воздух.
Убираю падающие на глаза волосы. Прислоняюсь к мозаичной стене, позволив прохладному воздуху успокоить меня, привести мои мысли в порядок.
Мне необходимо найти ее прежде, чем она сломается.
Раньше я никогда не горел желанием помогать своему отцу, никогда не соглашался с его доводами и методами. Но теперь я готов пойти на все, лишь бы вернуть ее.
И я жду не дождусь возможности свернуть Кенту шею.
Предатель. Ублюдок. Идиот, возомнивший, что ему досталась хорошенькая девушка. Он и понятия не имеет, кто она на самом деле. И как она себя проявит.
И если он думает, что хоть немного подходит ей, он куда больший идиот, нежели я предполагал.

Глава 19

— А где кофе? — спрашиваю я, оглядывая стол.
Делалье роняет вилку, она с грохотом падает на тарелку. Он смотрит на меня выпученными глазами:
— Как вы сказали, сэр?
— Я хочу попробовать, — отвечаю я, левой рукой намазывая масло на тост. Бросаю на него беглый взгляд. — Вы ведь всегда говорите о кофе. Так что я подумал…
Не говоря ни слова, Делалье буквально подпрыгивает со стула. Мчится к двери.
Я беззвучно хохочу, глядя в свою тарелку.

Делалье сам вкатывает сервировочный столик с чаем и кофе и располагает его рядом с моим стулом. У него трясутся руки, когда он наливает темную жидкость в чайную чашку, ставит ее на блюдце, потом на стол и пододвигает ко мне.
Я жду, пока он наконец не усядется, и делаю маленький глоток. Это какой-то странный, нестерпимо горький напиток. Совсем не то, что я ожидал. Я мельком смотрю на него, удивленный тем, что такой человек, как Делалье, начинает день с такого крепкого напитка с отвратительным вкусом. Кажется, я начинаю его за это уважать.
— Не так уж и ужасно, — замечаю я.
Он расплывается в такой широкой и довольной улыбке, что я сомневаюсь, правильно ли он меня расслышал. Он весь светится, когда говорит:
— Я обычно добавляю сливки и сахар. Гораздо вкуснее и…
— Сахар. — Я ставлю чашку на блюдце. Сжимаю губы, скрывая улыбку. — Кладете сахар. Конечно же. Так намного вкуснее.
— Не хотите ли попробовать, сэр?
Я жестом останавливаю его и отрицательно качаю головой.
— Отзовите поисковые партии, лейтенант. Мы прекращаем дневное патрулирование и переходим на ночное, после наступления комендантского часа. Вы остаетесь на базе, — говорю я ему, — где Верховный будет отдавать приказы через своих подчиненных. Выполняйте все его распоряжения по мере их поступления. Я сам поведу группу. — Я делаю паузу. Смотрю ему в глаза. — Никаких утечек быть не должно. Ничего, что могло бы дать гражданским повод для ненужных разговоров. Вам ясно?
— Так точно, сэр, — отвечает он, забыв о кофе. — Я тотчас же отдам приказ.
— Хорошо.
Он встает.
Я киваю.
Он уходит.

С тех пор как она исчезла, я впервые чувствую какую-то надежду. Мы найдем ее. Теперь, обладая новыми сведениями и выставив целую армию против жалкой шайки бунтовщиков, кажется невозможным, что мы потерпим неудачу.
Я делаю глубокий вдох. Затем отпиваю еще глоток этого кофе.
И с удивлением обнаруживаю, насколько мне нравится его горький вкус.

Глава 20

Он уже ждет меня, когда я возвращаюсь в свои апартаменты.
— Приказ отдан, — говорю я, не глядя в его сторону. — Сегодня вечером мы выступаем. — Секунду я раздумываю. — А теперь прошу меня извинить, у меня еще масса дел.
— Каково это, — спрашивает он, — чувствовать себя калекой? — Он улыбается. — Как ты сам себе не противен, когда знаешь, что тебя подстрелил твой же подчиненный?
Я останавливаюсь у двери, ведущей в кабинет.
— Что тебе нужно?
— Что же, — произносит он, — ты такого нашел в этой девчонке?
У меня мурашки по спине бегут.
— Она ведь для тебя нечто большее, чем просто эксперимент, так ведь?
Я медленно поворачиваюсь к нему. Он стоит посреди комнаты, засунув руки в карманы, и улыбается какой-то презрительно-гадливой улыбкой.
— Ты это о чем?
— Полюбуйся на себя, — отвечает он. — Я еще даже имени ее не произнес, а ты уже весь раскис. — Он сокрушенно качает головой, не переставая изучать меня. — Побледнел, сжал здоровую руку в кулак. Задыхаешься и весь напрягся. — Пауза. — Ты выдал себя, сынок. Ты считаешь себя очень умным, — продолжает он, — однако забываешь, кто научил тебя владеть собой.
Меня бросает то в жар, то в холод. Я пытаюсь разжать кулак, но не могу. Я хочу сказать ему, что он ошибается, но вдруг чувствую, что меня качает, и жалею, что как следует не позавтракал. И тут же жалею, что вообще завтракал.
— У меня работа, — выдавливаю я из себя.
— Скажи мне, — не унимается он, — что тебе наплевать, если она погибнет вместе с остальными.
— Что-что? — нервно срывается с моих губ.
Мой отец опускает взгляд. Нервно сжимает и разжимает руки.
— Ты меня так часто разочаровывал, — произносит он обманчиво мягким тоном. — Прошу тебя, пусть на сей раз этого не случится.
На какое-то мгновение мне кажется, словно я существую вне своего тела, как будто я смотрю на себя со стороны. Я вижу свое лицо, раненую руку, ноги, которые вдруг перестают меня держать. По лицу моему идут трещины, потом по рукам, по груди, по ногам.
Я представляю себе, что это значит — разваливаться на части.
Я не отдаю себе отчета, что он назвал меня по имени, пока он дважды не повторяет его.
— Что тебе от меня нужно? — спрашиваю я, поражаясь своему спокойному тону. — Ты без разрешения входишь ко мне, стоишь здесь и предъявляешь мне обвинения, в которые у меня нет времени вникать. Я исполняю твои распоряжения и приказы. Вечером мы выступаем, и мы найдем их логово. Ты сможешь разделаться с ними, когда тебе будет угодно.
— А как же твоя девчонка? — интересуется он. — Твоя Джульетта?
При упоминании ее имени я вздрагиваю. Пульс у меня так частит, что становится почти нитевидным.
— Что ты почувствуешь, если я трижды прострелю ей голову? — Он пристально смотрит мне прямо в глаза. — Разочарование, поскольку ты лишился любимого проекта? Или скорбь, потому что ты потерял любимую?
Время словно замедляется, окутывая меня вязкой пеленой.
— Будет печально, — отвечаю я, стараясь не обращать внимания на дрожь, от которой у меня подгибаются колени, — потерять то, на что я потратил так много времени.
Он улыбается.
— Приятно слышать, что ты трезво смотришь на вещи, — одобрительно кивает он. — И любому проекту, в конце концов, легко отыскать замену. Я уверен, что мы найдем более практичное и рациональное применение твоему времени.
Я медленно закрываю и открываю глаза. Одну половину груди словно судорогой свело.
— Разумеется, — слышу я свой голос.
— Я знал, что ты меня поймешь. — Он хлопает меня по раненому плечу, отчего у меня чуть не подгибаются колени. — Ты прекрасно поработал, сынок. Однако она отняла у нас массу времени и ресурсов, а в результате оказалась совершенно бесполезной. Таким образом, мы избавимся сразу от нескольких неблагоприятных факторов. Отнесем ее к сопутствующим потерям.
Он одаривает меня лучезарной улыбкой, прежде чем поворачивается и направляется к двери.

Я прислоняюсь к стене.
И медленно сползаю на пол.

Глава 21

Почаще сглатывай слезы, и начнет казаться, что в горле у тебя кислота.
Как же ужасно, когда сидишь тихо, так тихо так тихо, потому что не хочешь, чтобы видели, как ты плачешь не хочешь плакать, но губы все дрожат, а слезы вот-вот брызнут из глаз пожалуйста-молю-тебя-пожалуйста-прости-меня-пожалуйста-сжалься, может, на этот раз все будет по-другому, но все всегда одно и то же. Не к кому бежать за утешением. Некому довериться.
Зажги по мне свечу, шепчу я в пустоту.
Кто-то.
Кто-нибудь.
Если ты есть.
Скажи мне, что чувствуешь ее пламя.

Пять дней патрулирования — и ровным счетом ничего. Каждый вечер я веду группу, мы идем по безмолвной, скованной зимним холодом местности. Мы ищем скрытые проходы, замаскированные люки — любые знаки того, что под ногами у нас другой мир.
И каждую ночь возвращаемся на базу ни с чем.
Безрезультатные рейды последних нескольких дней, их ни к чему не приводящая напряженность наваливаются на меня, притупляя мои чувства, и повергают меня в какое-то оцепенение, которое я не в силах превозмочь. Каждый день я просыпаюсь и начинаю искать решение проблем, которые сам себе создал, но не могу найти.
Если она где-то там, он отыщет ее. И убьет.
Просто чтобы преподать мне урок.
Моя единственная надежда — найти ее первым. Возможно, я смогу ее спрятать. Или отпустить, сказав, куда идти. Или обставить все так, как будто она погибла. Или мне удастся убедить его, что она другая, лучше остальных, что ее надо оставить в живых.
Я рассуждаю, как жалкий, отчаявшийся идиот.
Я словно вернулся в детство и прячусь по темным углам в надежде, что он меня не найдет. Что, может быть, все обойдется. Что, может, в этот раз мама не будет кричать.
Как же быстро я становлюсь другим в его присутствии.
Я оцепенел.
Я выполняю свои обязанности с каким-то механическим усердием — это требует минимальных усилий. Двигаться — это достаточно легко. Принимать пищу — к этому я уже привык.
Я не могу оторваться от ее дневника.
Иногда у меня щемит сердце, но я все же переворачиваю страницы. У меня такое чувство, что я бьюсь о невидимую стену, как будто на голову мне натянули пластиковый пакет, и я не могу дышать, ничего не вижу и ничего не слышу, кроме грохота своего сердца.
В своей жизни я хотел очень немногого.
Я ни у кого ничего не просил.
И теперь я прошу лишь одного — дать мне еще один шанс. Возможность снова увидеть ее. Но если я не смогу найти способа остановить его, для нее у меня останутся лишь эти слова.
Эти абзацы и предложения. Эти буквы.
Меня охватила какая-то одержимость. Я везде ношу с собой ее дневник, каждую свободную минуту я пытаюсь разобрать слова, нацарапанные ею на полях, сочиняю истории по цифрам, которые она написала.
Я также заметил, что в блокноте не хватает последней страницы. Она вырвана.
Я все время гадаю зачем. Я сто раз тщательно просмотрел дневник в поисках других вырванных страниц, но ничего не нашел. Я чувствую себя в какой-то степени обманутым, зная, что есть фрагмент, который я мог пропустить. Это ведь даже не мой дневник, и ко мне он не имеет никакого отношения, но я столько раз перечитывал написанные ею слова, что они стали почти моими. Я выучил их почти наизусть.
Как это странно — видеть ее душу, не видя ее самой. Мне кажется, что она здесь, прямо передо мной. Мне кажется, что я знаю ее очень близко. В окружении ее слов я чувствую себя в безопасности, почти желанным гостем. Понятым и принятым настолько, что порой я забываю, что именно она всадила пулю мне в руку.
Я почти забываю, что она продолжает ненавидеть меня, несмотря на то что я в нее влюбился.
А я действительно влюбился.
Безоглядно.
До безумия. И я прошел через него. Никогда в жизни я не ощущал ничего подобного. Мне знакомы стыд и трусость, слабость и сила. Я познал ужас и равнодушие, самоуничижение и отвращение. Я видел то, что доводится увидеть далеко не каждому.
И все же я не испытывал ничего похожего на это жуткое, ужасное, парализующее волю чувство. Я чувствую себя искалеченным. Отчаявшимся и теряющим контроль над собой. И с каждым днем мне становится все хуже. Передо мной разверзается бездна, где нет ничего, кроме боли.
Любовь — это жестокая, бездушная тварь.
Я свожу себя с ума.

Я падаю на кровать прямо в одежде. В куртке, в ботинках, в перчатках. Я так устал, что не осталось сил снять их. Из-за этих ночных рейдов у меня почти не остается времени на сон. Такое ощущение, что усталость въелась во все поры. Моя голова касается подушки. Я моргаю. Потом еще раз. И отключаюсь.

Глава 22

— Нет, — слышу я свой голос, — тебе нельзя здесь находиться.
Она сидит на моей постели, подперев голову рукой и вытянув скрещенные ноги. И хотя какая-то часть меня осознает, что это сон, другая часть, куда более сильная, не хочет соглашаться с этим. В глубине души мне хочется верить, что она действительно здесь, в нескольких сантиметрах от меня, одетая в короткое, облегающее платье, подчеркивающее ее формы. Но что-то в ней изменилось, цвета какие-то необычные, да и сама она словно трепещет. Ее губы приобрели насыщенный розовый оттенок, а глаза кажутся больше и темнее. На ней туфли, которые она раньше никогда бы не надела. И самое странное — она мне улыбается.
— Привет, — шепчет она.
Всего лишь слово — и мое сердце бешено бьется. Я отодвигаюсь от нее, чуть не ударившись головой о переднюю спинку кровати, и вдруг понимаю, что рана на плече исчезла. Я осматриваю себя. Обе руки действуют одинаково. На мне лишь футболка и шорты.
Она быстро меняет позу, встав на колени, и медленно подползает ко мне. Потом обхватывает меня ногами за талию. Я дышу часто-часто.
Ее губы почти касаются моего уха. Она еле слышно шепчет:
— Поцелуй меня.
— Джульетта…
— Я так долго шла к тебе.
Она продолжает улыбаться. Такой особенной улыбкой она никогда раньше меня не одаривала. Но теперь она моя. Она моя, она прекрасна, она хочет меня, и я не стану этому противиться.
Не захочу.
Ее руки стягивают с меня футболку. Она швыряет ее на пол. Наклоняется и целует меня в шею. Мои веки смыкаются.
Во всей Вселенной не найдется слов, чтобы описать то, что я чувствую.
Ее руки гладят меня по груди, по животу, ее пальцы скользят по резинке шортов. Волосы падают ей на лицо, щекоча мою кожу, и я сжимаю кулаки, чтобы тотчас не завалить ее на кровать.
Все мои нервные окончания пылают. Никогда в жизни я не был так отчаянно счастлив, и я уверен, что, если бы она слышала то, что я думаю, она бы убежала и никогда не вернулась.
Потому что я хочу ее.
Сейчас.
Здесь.
Везде.
Я хочу, чтобы нас ничто не разделяло.
Я хочу снять с нее одежду, включить свет и как следует разглядеть ее. Я хочу стянуть с нее платье и не спеша изучить каждую складочку ее тела. Я не могу отвести от нее взгляд, я жадно впитываю все ее черты: изгиб носа, округлость бедер, изящную линию подбородка. Я хочу пробежаться пальцами по нежной коже ее шеи и спуститься вниз. Я хочу, чтобы она навалилась на меня всем телом, обвилась вокруг меня.
Не ведаю причин, почему это не может быть реальностью. Я лишь вижу, что она сидит на мне, касается моей груди и смотрит мне в глаза, словно действительно любит меня.
Меня пронзает мысль: а не умер ли я?
Но как только я тянусь к ней, она отстраняется, усмехнувшись и заведя руку за спину, продолжая смотреть мне в глаза. Ее слова кажутся мне как-то странно знакомыми.
— Не волнуйся, — шепчет она. — Осталось недолго.
— Нет. — Я часто моргаю и снова тянусь к ней. — Что значит — недолго?
— Все будет хорошо, — произносит она. — Обещаю.
— Нет…
Но теперь в руке у нее пистолет.
Направленный мне прямо в сердце.

Глава 23

Эти буквы — все, что у меня осталось.
Двадцать шесть друзей, которым я рассказываю истории.
Двадцать шесть букв английского алфавита — это все, что мне нужно. Я сшиваю их и создаю океаны и экосистемы. Я складываю их в планеты и солнечные системы. Из букв я строю небоскребы и города, населенные людьми, вещами и мыслями, которые для меня куда реальнее, чем эти четыре стены.
Чтобы жить, мне не надо ничего, кроме букв. Без них я не существую.
Потому что написанные мной слова — единственное доказательство того, что я еще жива.

Сегодня на редкость холодное утро.
Перед выходом с базы я предложил ограничиться заходом в жилые кварталы с целью выяснить, нет ли подозрительных лиц среди гражданских и как они себя ведут. Я начинаю склоняться к мысли, что Кент, Кисимото и все остальные тайком обосновались среди обычных людей. Должны же они, в конце концов, где-то брать еду и воду — то, что связывает их с обществом; я сомневаюсь, что под землей можно что-то вырастить. Но это, разумеется, всего лишь предположения. Среди них вполне может найтись кто-то, кто может добывать пищу прямо из воздуха.
Я быстро отдаю распоряжения своим людям, приказываю им рассредоточиться и не привлекать к себе внимания. Их задача — только наблюдать и в случае обнаружения чего-то странного докладывать лично мне.
Как только они расходятся, я остаюсь наедине со своими мыслями и начинаю оглядываться по сторонам, поскольку здесь небезопасно.
Боже, во сне она была такой реальной и близкой.
Я закрываю глаза и провожу рукой по лицу. Пальцы задерживаются у рта. Я чувствую ее. Почти наяву. Одна лишь мысль о ней заставляет сердце биться быстрее. Я не знаю, что со мной станет, если такие яркие сны о ней начнут преследовать меня. Я сделаюсь вообще ни на что не годен.
Я делаю глубокий вдох и пытаюсь сосредоточиться. Взгляд мой праздно скользит по окружающим предметам, однако я не могу оторвать взгляда от бегающих неподалеку ребятишек. Они кажутся такими веселыми и беззаботными. Мне почему-то становится грустно оттого, что они смогли обрести счастье в этой жизни. Они не представляют, чего их лишили, и не знают, каким мир был прежде.
Сзади что-то тычется мне в ноги.
Я слышу тяжелое, какое-то придушенное дыхание и оборачиваюсь.
Это собака.
Измученная, голодная собачонка, настолько отощавшая, что, кажется, ее сейчас снесет ветром. Но она смотрит на меня. И не боится. Пасть приоткрыта, язык вывалился набок.
Мне хочется рассмеяться.
Я быстро оглядываюсь, прежде чем сгребаю ее в охапку. Не надо давать отцу лишний повод для того, чтобы кастрировать меня, к тому же я отнюдь не уверен, что мои солдаты не доложат о подобном поведении командира.
Что я играл с собакой.
Я наперед знаю, что мне скажет отец.
Я несу жалобно скулящую собачонку к одному из недавно опустевших жилых блоков — я видел, как все три семьи ушли на работу, — и сажусь на корточки у забора. Собака, кажется, понимает, что сейчас не время лаять.
Я снимаю перчатку и лезу в карман за печеньем, которое прихватил с собой утром: перед выходом я так и не успел позавтракать. И хотя я понятия не имею, чем питаются собаки, я все-таки протягиваю ей печенье.
Собака чуть не откусывает мне руку.
Она, почти не жуя, проглатывает угощение и начинает лизать мне пальцы, весело бросается мне на грудь и в конце концов забирается под расстегнутый китель. Я не могу удержаться от веселого смеха, да и не хочу. Я так давно не смеялся. И я поражаюсь, какой же властью обладают над нами эти маленькие и совсем неприметные существа, что могут так легко разжалобить нас.
Я глажу собаку по облезлой шерсти, чувствуя, как из-под кожи остро торчат ребра. Но собака, похоже, забыла о голоде, по крайней мере на время. Она изо всех сил виляет хвостом и выныривает из-под кителя, чтобы заглянуть мне в глаза. Я начинаю жалеть, что утром не прихватил со стола все печенье.
Раздается громкий треск.
Я слышу изумленный вздох.
И резко оборачиваюсь.
Я выпрямляюсь во весь рост и напряженно выискиваю, откуда донесся звук. Это где-то рядом. Кто-то заметил меня. Кто-то…
Гражданская. Она уже бежит вдоль стены ближайшего жилого блока.
— Эй! — кричу я. — Эй, там…
Она останавливается. Поворачивает голову.
Я едва не падаю.
Джульетта.
Она пристально смотрит на меня. Это действительно она смотрит на меня расширенными от страха глазами. Мои ноги внезапно наливаются свинцом. Я прирос к земле, не в силах и слова сказать. Я даже не знаю, с чего начать. Мне хочется так много ей высказать, и я так счастлив ее видеть… Господи, какое облегчение — она жива…
Она исчезла.
Я в отчаянии оглядываюсь по сторонам, лихорадочно думая о том, в той ли реальности я нахожусь. Мой взгляд падает на смирно сидящую собачонку, чего-то ждущую от меня, и я остолбенело таращусь на нее, пытаясь понять, что же все-таки произошло. Я снова и снова смотрю туда, где, как мне кажется, я заметил ее, но не вижу ничего.
Ровным счетом ничего.
Я запускаю руку в волосы, и меня охватывают такая тоска, такой ужас и такая ненависть к самому себе, что мне хочется вырвать их с корнем.
Что со мной происходит…

РАЗГАДАЙ МЕНЯ

Моей маме. Самому лучшему человеку, которого я когда-либо знала

Глава 1

Возможно, день сегодня выдался ясный.
Огромный желтый солнечный шар, может быть, прямо сейчас неспешно перетекает в облака. Он такой жидкий, как яичный желток, и еще он расплывчатый, неясный, ярким пятном сияет в голубом небе. Он несет с собой холодную надежду и фальшивые обещания о теплых воспоминаниях, о настоящих дружных семьях, о сытных завтраках со стопочкой блинчиков на столе, облитых кленовым сиропом. Но ничего этого больше в мире не существует.
А возможно, что все совсем не так.
Не исключено, что сегодня сыро и пасмурно и порывистый ветер дует с такой силой, словно он вознамерился содрать кожу с рук прохожих. А может быть, снаружи морозно, или же идет самый настоящий град, или начался ураган, резко переходящий в торнадо, и земля трясется и готова разломиться пополам, чтобы уступить место нашим бесконечным ошибкам.
Я понятия не имею о том, что творится сейчас там, наверху.
Здесь нет окон, которые выходили бы хоть куда-то, предлагая хоть какой-то вид. Моя кровь замерзает, я как будто похоронена на двадцать метров под землей в учебной комнате, которая в последнее время стала для меня вторым домом. Каждый день я смотрю на эти четыре стены и напоминаю себе об одном: «Я не пленница, я не пленница, я не пленница». Правда, иногда ко мне возвращаются мои старые страхи, и тогда мне уже никак не освободиться от клаустрофобии, вцепляющейся мне в горло.
Когда я только появилась здесь, во мне родилось множество надежд насчет будущего, ведь я услышала столько обещаний.
Но теперь я уже не совсем уверена в них. Я волнуюсь. Мой мозг стал для меня предателем, потому что мои мысли каждое утро выползают из кровати вместе со мной с пронзительным взглядом, потными ладонями и сдавленным смехом, заполняющим мою грудь. Этот нервный смех нарастает изнутри, он грозится вырваться из груди, отчего в ней становится все тесней, и тесней, и тесней.
Жизнь здесь совсем не похожа на то, что я ожидала увидеть.
Мой новый мир как будто выгравирован на сером ружейном металле, запечатан серебром и пропитан запахами камня и стали. Воздух тут ледяной, коврики ярко-оранжевые, лампочки мигают, выключатели подают звуковые сигналы, и вообще все вокруг — какое-то электронно-неоновое — сверкает и переливается ярким светом. Здесь люди занимаются своими делами, постоянно перемещаясь куда-то, то громко топая, то передвигаясь плавными шагами, то тихо при этом перешептываясь, то громко крича.
А если хорошенько прислушаться, то можно, как мне кажется, даже услышать, как шевелятся мысли в головах, как напрягается мозг, когда кто-нибудь задумчиво постучит себе пальцем по лбу или почешет подбородок, многозначительно нахмурившись и собрав складки в уголках рта. Всевозможные идеи здесь носят в карманах, свежие мысли таятся на кончике языка у каждого. При этом глаза от высшей степени сосредоточенности сужаются до щелок, и я, по всей видимости, должна интересоваться всем этим и принимать в общей жизни активное участие.
Но только ничто не срабатывает, я как будто сломалась изнутри.
Предполагается, что я должна научиться обуздывать свою энергию. Так сказал Касл. Наши таланты — это просто разные формы энергии. «Материя не создается и не уничтожается, — объяснил он мне, — а вместе с тем, как изменился наш мир, соответствующим образом изменилась внутри его и энергия. Наши способности взяты из Вселенной, но только из другой материи, из другой энергии. Мы не являемся аномальными. Мы стали неизбежными элементами в извращенных манипуляциях самой Земли. Наша энергия откуда-то появилась, а это „откуда-то“ как раз и является окружающим всех нас хаосом».
В этом есть смысл. Я помню, на что походил наш мир, когда я оставила его.
Я помню провалившиеся небеса и целую серию взрывающихся наверху закатов под луной. Я помню потрескавшуюся землю, поникшие кусты и лужайки, которые когда-то были зелеными, а теперь приобрели бурый оттенок. Мне помнится и вода, которую уже нельзя пить, и птицы, которые не летают. Вся человеческая цивилизация словно сжалась до размеров нескольких огороженных лагерей, жалким образом вытянувшихся на том, что осталось на опустевшей земле.
Сама планета чем-то напоминает сломанную кость, которая никак не может срастись правильно, на сотню осколков хрустальной вазы, склеенных неумелой рукой. Нас сильно тряхнуло, потом началась всеобщая реконструкция, и вот теперь предполагается, что мы должны жить и функционировать, как прежде, притворяясь, будто это у нас неплохо получается. Но ведь это ложь, это чистая ложь, все здесь ложь — каждый человек, каждая вещь, место и даже просто мысль.
Я не могу функционировать нормально.
Я — самое настоящее последствие общей катастрофы.
Две недели пропали зря, словно их и не было, о них теперь только забыть и остается. Ровно две недели я нахожусь здесь, как будто на поверхности, выложенной куриными яйцами, и постоянно боюсь случайно разбить одно из них. Но рано или поздно это непременно случится, и тогда все пойдет кувырком. За эти две недели я, в общем-то, должна была почувствовать себя более счастливой и здоровой. Ко мне должен был бы вернуться нормальный сон, ведь теперь я нахожусь в безопасности. Но вместо этого меня стали постоянно одолевать сомнения — что же случится потом, когда если я что-то сделаю не так, если я так и не научусь правильно тренироваться? Что, если я причиню кому-то боль нарочно случайно?
А пока что мы готовимся к кровопролитной войне.
Вот для чего я и тренируюсь.
Мы подготавливаемся к тому, чтобы свергнуть Уорнера и его приспешников. Мы должны выиграть, одерживая одну победу за другой. Нам нужно доказать оставшимся жителям Земли, что надежда все еще остается, что не надо поддаваться на провокации Оздоровления и становиться рабами этого режима, ведь им только и нужно эксплуатировать мирное население и использовать его в своих целях. И я согласилась на эту борьбу. Я стану воином и буду использовать свою энергию, пусть это и не совсем соответствует моим принципам. Но пока что я даже думать не могу о том, что мне придется дотрагиваться до кого-то. В моей голове всплывает множество воспоминаний. Меня охватывают противоречивые чувства, и я испытываю прилив сил, который возникает у меня только в те моменты, когда происходит контакт с кожей другого человека, не имеющего иммунитета к моей энергии. Это какой-то поток ощущений, сознание собственной непобедимости, некая вымученная, искаженная эйфория. Энергия заполняет всю меня целиком. Я не понимаю, что все это может сотворить со мной в конечном итоге. Я не знаю, могу ли я доверять самой себе, потому что в такие минуты я ощущаю самое настоящее удовольствие от того, что причиняю кому-то сильную физическую боль.
Я только знаю, что последние слова Уорнера надолго застряли у меня в груди, и я не могу прокашляться, чтобы отделаться от них. Холодная правда засела у меня в горле.
Адам понятия не имеет о том, что Уорнер тоже может дотрагиваться до меня.
И никто об этом не знает.
Уорнер должен был умереть. Он должен был умереть потому, что я должна была его застрелить. Но никто ведь не позаботился о том, чтобы научить меня стрелять. Вот почему теперь, наверное, он явится за мной сюда.
Он тоже будет бороться.
За меня.

Глава 2

Резкий стук, и дверь распахивается настежь.
— Мисс Феррарс, я не знаю, чего вы хотите добиться тем, что вот так сидите в углу.
Улыбка Касла заполняет комнату еще до того, как успевает появиться он сам.
Я напряженно набираю полную грудь воздуха и пытаюсь посмотреть ему в глаза, но мне это не удается. Вместо этого я полушепотом лепечу какие-то извинения и сама вынуждена слушать свои жалкие словечки в этой огромной комнате. Я чувствую, как мои трясущиеся пальцы цепляются за толстые маты, которыми уложен здесь пол, и сознаю то, что я действительно за эти две недели так ничего и не достигла. Это унизительно. И еще обидно оттого, что я разочаровываю одного из тех немногих людей, которые были ко мне так добры.
Касл стоит прямо передо мной и ждет, когда же я наконец подниму на него взгляд.
— Не нужно извиняться, — говорит он.
Его пронзительные ясные карие глаза и дружелюбная улыбка легко заставляют забыть о том, что он является лидером «Омеги пойнт». Главой этого грандиозного подпольного движения, посвященного борьбе с Оздоровлением. Голос его слишком уж мягкий и добрый, и от этого мне становится еще хуже. Иногда мне хочется, чтобы он попросту наорал на меня.
— И все же, — продолжает он, — вам придется научиться обуздывать свою энергию, мисс Феррарс.
Пауза.
Шаг вперед.
Он кладет ладонь на небольшую стенку из кирпичей, которые я должна была уничтожить. Похоже, он только делает вид, что не замечает ни красных ободков вокруг моих глаз, ни металлических труб, которые я раскидала по комнате. Он предпочитает не смотреть на кровавые следы, оставленные на деревянных планках, которые я тоже отложила в сторону. Его вопросы не касаются того, почему я так крепко сжимаю кулаки и не повредила ли я себя в очередной раз за время тренировки. Он чуть склоняет голову в мою сторону, но смотрит в какую-то точку, находящуюся за моей спиной, и мягко при этом произносит:
— Я знаю, что вам это весьма трудно. Но вы должны этому научиться. Вам придется это сделать. И от этого будет зависеть ваша дальнейшая жизнь.
Я нервно сглатываю, и этот звук получается слишком громким, словно падает в бездонную пропасть между нами. Я киваю и прислоняюсь спиной к стене. Мне приятны и эта прохлада, и боль от камня, впивающегося мне прямо в позвоночник. Я подтягиваю колени к груди и чувствую, как мои ступни вжимаются в защитное покрытие из матов на полу. Я почти готова расплакаться и теперь только боюсь, что могу внезапно пронзительно завизжать. Но в итоге я спокойно говорю ему:
— Я просто не знаю, как это делать. Я понятия не имею, как это можно сделать. Мне даже не совсем понятно, что именно я должна делать.
Потом я устремляю взгляд в потолок и моргаю-моргаю-моргаю… Мои глаза влажные и блестят от слез.
— Я не знаю, как нужно сделать, чтобы все вышло так, как вы хотите.
— Значит, вам надо об этом хорошенько подумать, — отвечает он, ничуть не напуганный такой моей реакцией. — Он поднимает одну из металлических труб, валяющихся на полу, и взвешивает ее в руке. — Вам придется нащупать связь между всем тем, что произошло. Когда вы пробили бетонную стену в камере для пыток у Уорнера… Или когда вы преодолели стальную дверь, чтобы спасти мистера Кента… Что тогда происходило? Почему в обоих этих случаях вы сумели отреагировать на обстоятельства столь необычным способом? — Он садится в паре метров от меня и подталкивает ко мне трубу. — Очень важно, чтобы вы проанализировали свои способности, мисс Феррарс. Вам придется сосредоточиться.
Сосредоточиться.
Всего одно слово, но его достаточно, и мне становится дурно. Похоже, все хотят от меня одного — чтобы я сосредоточилась. Сначала этого добивался Уорнер, а вот теперь Касл.
Но мне никогда не удавалось доводить это до конца.
Глубокий и печальный вздох Касла возвращает меня к действительности. Он поднимается со своего места и разглаживает свой, по-моему, единственный темно-синий блейзер. Я мельком смотрю на вышитый у него на спине серебристый символ «Омега». Он рассеянно трогает кончик своего «хвоста» — Касл всегда стягивает свои дреды в узел на затылке.
— Вы сопротивляетесь самой себе, — говорит он, хотя и достаточно мягко. — Может быть, вам стоит поработать с партнером ради разнообразия? Может быть, напарник поможет вам разобраться в себе лучше и тогда вы поймете связь между теми двумя происшествиями?
Я удивлена и чувствую, как напряглись мои плечи.
— Мне помнится, вы говорили, чтобы я работала одна.
Он прищуривается, словно не замечает меня, чешет у себя за ухом, потом сует руку в карман.
— В общем-то, мне не хотелось, чтобы вы работали одна, — заявляет он. — Просто никто не вызвался добровольцем стать вашим помощником.
Внутри меня будто падает камень, потом еще один, потом снова и снова… Несколько камешков застревают в горле. Не знаю почему, но я начинаю задыхаться. Что же меня так удивило? Не стоит удивляться. Не каждый человек — Адам.
И не все остаются в целости и сохранности рядом со мной, как это происходит с ним. Только Адам сумел дотронуться до меня и получить от этого удовольствие. И еще только Уорнер. Но, несмотря на это, Адам не может тренироваться вместе со мной. Он занят другими делами.
И об этом мне никто ничего не рассказывает.
Но Касл продолжает смотреть на меня глазами, полными надежды. Этот взгляд уверяет меня в том, что он еще ничего не подозревает. Он не знает, но от его нового предложения мне становится гораздо хуже. Хуже, потому что, хотя я и знаю всю правду, мне больно слышать ее. Больно еще и потому, что я помню одно: несмотря на то что я могу существовать в теплом невидимом пузыре вместе с Адамом, весь остальной мир до сих пор считает меня угрозой. Чудовищем. Мерзостью.
Уорнер оказался прав. Куда бы я ни отправилась, от этого я все равно не убегу.
— Что же изменилось? — интересуюсь я. — Кто же вызвался помочь мне с тренировками теперь? — Небольшая пауза, и потом: — Вы сами?
Касл улыбается.
От его улыбки жар унижения быстро распространяется по моей шее и пронзает мою гордость так, что я только усилием воли заставляю себя усидеть на месте, чтобы не броситься к двери и не вылететь отсюда пулей.
Мне хочется крикнуть ему: «Пожалуйста, ну пожалуйста, не надо меня жалеть!»
— У меня, к сожалению, нет на это времени, — заявляет Касл. — Но теперь наконец-то освободился Кенджи. Мы смогли перестроить его личный график, и он сказал, что будет очень рад поработать с вами. — Секунда колебаний и потом: — Ну конечно, если только вы сами не против.
Кенджи.
Теперь мне хочется громко рассмеяться. Конечно, только Кенджи смог бы согласиться рискнуть и поработать со мной. Один раз я причинила ему боль. Это произошло случайно. Но мы с ним не проводили вместе много времени с тех пор, как он сам привез нас в «Омегу пойнт». Было похоже на то, что он просто выполняет какое-то задание, некую миссию. И, как только она была завершена, он снова занялся своими делами. Очевидно, Кенджи здесь заметная фигура. У него миллион разных дел. Он постоянно что-то улаживает, словом, наводит здесь порядок. Похоже, людям он нравится и даже пользуется их уважением.
Интересно, а знают ли они его как несносного и сквернословящего Кенджи, с которым я когда-то впервые познакомилась?
— Хорошо, — киваю я Каслу и впервые за все время своего пребывания здесь пытаюсь изобразить на лице довольную улыбку. — Звучит просто чудесно.
Взгляд у Касла светлеет. Его легко обрадовать.
— Вот и отлично. Я попрошу его встретиться с вами завтра же утром за завтраком. Вы вместе, перекусите и сразу же начнете работать.
— Да, но я обычно…
— Знаю, — обрывает меня Касл. Теперь его улыбка преображается, и я вижу тоненькую линию его сжатых губ, а на лбу появляются морщинки озабоченности. — Вам нравится ходить в столовую вместе с мистером Кентом. Это мне известно. Но вы почти не общаетесь ни с кем другим из нас, мисс Феррарс, а если вы намерены оставаться здесь, то вам нужно начинать доверять нам. Люди из «Омеги пойнт» считают Кенджи своим. И он смог бы поручиться за вас. И если все увидят, что вы много времени проводите вместе, их больше не будет так сильно страшить ваше тут присутствие. И вы быстрее адаптируетесь.
Теперь жар, больше напоминающий горячее масло, как будто начинает растекаться по моему лицу. Я вздрагиваю, пальцы у меня невольно перекручиваются. Я ищу точку, куда можно направить взгляд, и стараюсь не обращать внимания на резкую боль в груди. Мне приходится сглотнуть целых три раза, прежде чем я понимаю, что готова ответить:
— Они… они боятся меня, — шепчу я и умолкаю, но потом нахожу в себе силы продолжать: — Я не хочу… не хочу никому причинять вреда. Я не хочу никому мешать…
Касл громко и протяжно вздыхает. Он смотрит то вниз, то вверх и почесывает подбородок.
— Они боятся только потому, — наконец начинает он, — что совсем вас не знают. Если бы вы просто постарались чуть побольше… если бы вы приложили чуть больше усилий к тому, чтобы узнать кого-то получше… — Он замолкает и хмурится, потом добавляет: — Мисс Феррарс, вы находитесь здесь уже две недели и почти не разговариваете даже со своими соседками по комнате.
— Но это не так… я полагаю, что они потрясающие…
— И все же вы предпочитаете игнорировать их. Вы же совсем не общаетесь с ними. Почему?
Потому что раньше у меня никогда не было подружек. Потому что я боюсь сделать что-то не так, сказать что-то не то и все кончится тем, что они попросту возненавидят меня так же, как и все остальные девочки, с которыми я когда-либо общалась. А они мне очень нравятся, вот почему их неизбежный отказ от дружбы со мной для меня станет совсем невыносимым.
Я ничего ему не говорю.
Касл качает головой:
— Вы так хорошо вели себя в самый первый день, когда приехали сюда. Вы почти что подружились с Бренданом. Но я не знаю, что произошло, — продолжает Касл. — Мне показалось, что здесь вам будет хорошо.
Брендан. Худощавый юноша с платиново-белыми волосами и электричеством, пробегающим по его жилам. Я помню его. Он показался мне довольно милым.
— Мне нравится Брендан, — смущенно сообщаю я Каслу. — Я его чем-то расстроила?
— Расстроила? — Касл громко смеется и трясет головой, но на мой вопрос не отвечает. — Я не понимаю, мисс Феррарс. Я пытался быть с вами исключительно терпеливым, я дал вам достаточно времени, но теперь вынужден признаться, что вы меня здорово озадачили. Вы показались мне другой, когда появились у нас — и вам тут понравилось! Но прошла неделя, и вы полностью ушли в себя. Вы даже ни на кого не смотрите, когда идете по коридору. А что случилось с желанием побеседовать? Подружиться с кем-нибудь?
Это правда.
Мне потребовался один день, чтобы устроиться здесь. Один день, чтобы оглядеться по сторонам. Всего один день, чтобы меня восхитила новая жизнь, и один день для всех остальных, чтобы они выяснили, кто я такая и что успела натворить.
Касл ничего не говорит о матерях, которые видят, как я иду по коридору, и сразу же в страхе прячут за собой своих детишек. Он не вспоминает те враждебные недовольные взгляды и неприятные слова, которыми меня встречали здесь. Он ни словом не обмолвился, что всех детей успели предупредить о том, чтобы они избегали меня и вообще находились подальше, а вот некоторые пожилые люди, наоборот, любят разглядывать меня вплотную. Могу только представить себе, что они могли слышать обо мне и от кого они все это услышали.
Джульетта.
Девушка со смертельным прикосновением, вытягивающая силу и жизненную энергию из людей, пока они не превратятся в обмякшие парализованные существа, беспомощно хрипящие на земле. Это та самая девушка, которая большую часть своей сознательной жизни провела в больницах и центрах временного содержания несовершеннолетних. От этой девушки отказались ее же собственные родители. Она официально признана недееспособной и приговорена к изоляции от общества в сумасшедшем доме, в котором боятся жить даже крысы.
Девушка.
Она настолько стремится отнять чужую силу и энергию, что даже убила крошечного ребенка. Она замучила до смерти годовалого малыша. Она заставила взрослого мужчину стоять перед собой на коленях и задыхаться от боли. У нее даже не хватает совести покончить жизнь самоубийством.
Кстати, не все из вышеперечисленного является ложью.
Я смотрю на Касла, а мои щеки покрылись пятнами. На моем языке вертятся невысказанные слова, а мой взгляд не хочет рассказывать ему мои секреты.
Он снова вздыхает.
Он будто хочет что-то сказать. Он пытается заговорить, но после того как он молча исследует мое лицо, он, видимо, меняет свое решение. Он быстро кивает, набирает в легкие воздух и, постучав пальцем по стеклу своих часов, сообщает мне:
— Три часа до отбоя.
Он поворачивается, чтобы уйти, но у двери останавливается.
— Мисс Феррарс, — неожиданно мягко начинает он, не поворачиваясь ко мне, — вы решили остаться с нами. Ваш выбор — сражаться вместе с нами, стать настоящим членом «Омеги пойнт». — Пауза, и затем: — Нам понадобится ваша помощь. Боюсь, что времени у нас остается не очень много. Оно заканчивается.
Я наблюдаю за тем, как он выходит из комнаты.
Еще некоторое время я прислушиваюсь к удаляющимся шагам, а его последние слова еще эхом отдаются у меня в голове. Я прислоняюсь затылком к кирпичной стенке и закрываю глаза, обращенные в потолок. И снова будто слышу его голос, серьезный и ровный. На этот раз он звенит у меня в ушах.
«Время заканчивается», — сказал он.
Как будто время — это такая вещь, которая может реально закончиться. Как будто оно измеряется некой чашей, выданной нам при рождении, и, если мы начинаем поедать его слишком быстро или помногу или тогда, когда этого делать не рекомендуется, тогда время тратится, съедается и считается использованным.
Но время — это то, что находится за пределами нашего понимания. Оно бесконечно, оно существует вне нас. Мы не можем сами истратить его, или потерять его ход, или найти способ удерживать его. Время продолжает двигаться вперед даже тогда, когда мы сами уже этого делать не способны.
У нас много времени. Вот что должен был сказать Касл. У нас есть все время, которое только существует в мире. Вот что он должен был сказать мне. Но он сказал совсем другое. А это означало, что наши часы идут слишком быстро. Время с грохотом мчится вперед. Оно стремится в каком-то непонятном направлении и готово вот-вот ворваться во что-то совсем иное и словно слышится:
Тик-
так.
Тик-
так.
Тик…
И вот уже почти наступило время войны.

Глава 3

Я могу дотрагиваться до него.
Глаза у него темно-синие. Волосы каштановые. Его рубашка плотно прижата к телу во всех нужных местах. А его губы… Его губы чуть подергиваются, и это словно заставляет сработать некий выключатель, который зажигает огонь в моем сердце, и я даже не успеваю глазом моргнуть и выдохнуть, как уже оказываюсь в его объятиях.
Адам.
— Эй, привет, — шепчет он где-то совсем рядом с моей шеей.
Я изо всех сил сдерживаю дрожь, кровь тут же приливает к моим щекам, и на мгновение — всего на одно мгновение — я полностью обмякаю и позволяю ему крепко сжать себя.
— Привет. — Я вдыхаю его аромат.
Роскошный — вот он какой.
Мы редко видимся наедине друг с другом. Адам живет в комнате вместе с Кенджи и своим младшим братом Джеймсом, а я делю свою с близнецами-целительницами. Сейчас у нас остается минут двадцать до того, как сестры вернутся сюда, и я намереваюсь использовать эту возможность по максимуму.
Мои глаза закрываются сами собой.
Руки Адама обхватывают меня за талию, он привлекает меня еще ближе к себе, и наслаждение возрастает настолько, что меня снова начинает буквально трясти. Мне кажется, будто мои плоть и кровь столько времени жаждали контакта и человеческого тепла, что я теперь даже не знаю, какой темп задавать своим чувствам и действиям. Я как голодный ребенок, который торопится набить живот. Я спешу насытиться ощущениями, которых у меня так долго не было, как будто боюсь в любой момент проснуться, обнаружив, что это был всего лишь сон, а мне по-прежнему приходится убирать в доме злой мачехи.
Но уже в следующее мгновение Адам касается губами моей макушки, и моя фантазия улетает куда-то совсем уж далеко, и я ненадолго представляю себя совсем в другом месте.
— Как дела? — спрашиваю я, и мне тут же становится неловко, потому что голос у меня дрожит, хотя Адам держит меня в объятиях совсем недолго. И все равно я не хочу, чтобы он отпускал меня. Никогда. Никогда-никогда.
Его тело начинает сотрясать смех, мягкий, густой и снисходительный. Но он не отвечает на мой вопрос, и я знаю, что даже не собирается это делать.
Мы столько раз пытались куда-нибудь удрать, чтобы оказаться наедине друг с другом, но нас неизменно отлавливали и даже наказывали за такое поведение. После отбоя нам вообще не разрешается покидать свои комнаты. Сразу после того как мы так неожиданно появились здесь, к нам относились более терпимо, но этот период очень скоро закончился, и нам с Адамом пришлось подчиниться правилам, которые распространяются здесь буквально на всех. А правил тут хватает…
Здесь соблюдаются исключительные меры предосторожности. Повсюду расставлены камеры наблюдения, на каждом углу, в каждом коридоре. Мы должны быть готовы ко всему, в том числе и к неожиданному нападению. Круглосуточная охрана прислушивается к любому постороннему шороху. Они отслеживают любое нарушение общего порядка или недозволенной деятельности. Касл и его команда постоянно находятся начеку, охраняя «Омегу пойнт», и они вовсе не желают рисковать ни в чем. И если поблизости нашего убежища обнаружится чужак, мы должны будем сделать все возможное, чтобы избавиться от него.
Касл считает, что именно его бдительность и стала причиной того, что их так долго никто не может обнаружить, и если быть до конца честной, то в этом, безусловно, есть разумное зерно, и я могу понять его настойчивость и требования к полному порядку и безупречной дисциплине. Но именно из-за этого мы с Адамом и не можем быть вместе. Мы не видимся, кроме как во время приема пищи, но тогда нас окружает масса других людей, а в свое свободное время я оказываюсь запертой в комнате для тренировок, где мне следует научиться «обуздывать свою энергию». Адаму это тоже не нравится, как и мне самой.
Я дотрагиваюсь до его щеки.
Он замедляет дыхание и поворачивается ко мне. Его глаза говорят мне так много, что я отворачиваюсь, потому что чувствую это очень остро. Моя сверхчувствительная кожа наконец — наконец-то! — пробудилась и теперь наполняется жизнью. Она будто начинает вибрировать и чуть ли не жужжать, причем так сильно, что это даже становится неприлично.
А я даже не в силах это скрывать.
Он понимает, как действует на меня и что со мной делается, когда его пальцы даже слегка касаются моей кожи, когда его губы приближаются к моему лицу, когда жар его тела в соединении с моим теплом заставляет меня закрывать глаза… В такие моменты мои конечности трясутся, а коленки подгибаются. Но я тоже вижу, что творится с ним, поэтому и знаю: он все прекрасно понимает. Иногда он буквально мучает меня и при этом улыбается, умышленно затягивая момент, когда расстояние между нами начинает уменьшаться и мы сближаемся. Он упивается звуком биения моего сердца, моим прерывистым дыханием, которое я уже не в состоянии контролировать. Он наслаждается тем, как я нервно сглатываю раз за разом, прежде чем наконец целует меня. Я даже не могу спокойно смотреть на него, чтобы не получить огромного удовольствия от каждого мига, пока мы с ним находимся рядом. Я хочу получше запомнить его губы, его прикосновение, его запах, его кожу. Для меня это уже чересчур. Все это так ново, это такие необычные изысканные ощущения, о существовании которых я раньше и предположить не могла, ведь все это прежде было для меня недоступным.
Иногда мне становится страшно, а вдруг все это убьет меня?
Я освобождаюсь из его объятий. Мне холодно и жарко одновременно, я пошатываюсь и хочу поскорее обрести контроль над собственным телом, надеясь, что он очень быстро забудет о том, что может делать со мной. Я понимаю, что теперь мне потребуется некоторое время, чтобы привести себя в чувство. Я делаю нетвердый шаг назад, закрываю лицо руками и пытаюсь подумать о том, что бы сейчас ему сказать. Но все перед глазами дергается, и тут я ловлю на себе его взгляд и понимаю, что он может снова в один миг завладеть мной целиком и полностью.
Мне кажется, он тихонько шепчет мне одно слово: «Нет».
А в следующее мгновение я снова ощущаю его руки и слышу его голос, в отчаянии произносящий мое имя, и я снова слабею в его объятиях. Я вся издергалась, я рассыпаюсь на части, и я уже не пытаюсь унять дрожь во всем теле, а он такой горячий, его кожа такая горячая, и я перестаю соображать, где я вообще нахожусь.
Его правая рука скользит по моей спине и потихоньку тянет за молнию, на которую застегивается мой костюм, пока замочек не доходит до середины спины, но мне уже все равно. Мне нужно компенсировать период длиной в семнадцать лет, и теперь я хочу чувствовать буквально все на свете. Я не хочу больше ждать, чтобы рисковать когда-то потом и снова перед этим раздумывать над очередным «а вдруг» или «что, если», чтобы в результате горько сожалеть о случившемся. Я хочу прочувствовать все еще и потому, что вдруг я в один прекрасный день проснусь, а этот феномен исчезнет, словно закончится его срок действия, и тогда станет ясно, что у меня был шанс, но теперь его больше нет и уже не будет никогда. И эти руки такого тепла ощутить уже никогда не смогут.
Я не могу это допустить.
И не допущу.
Я даже не осознаю до конца, сама буквально вжалась в него настолько, что теперь ощущаю все изгибы и контуры его тела под тонкой хлопковой одеждой. Мои руки проскальзывают под его рубашку, и я слышу его напряженное дыхание, я чувствую, как напрягаются мускулы его тела. Тогда поднимаю на него взгляд и вижу, что его глаза крепко закрыты, а на его лице отражается нечто такое, что можно принять за боль, но тут неожиданно его руки оказываются у меня в волосах, и в этот отчаянный момент его губы приближаются к моим. Он подается вперед, но вопреки закону притяжения мои ноги вдруг отрываются от пола и я начинаю парить в воздухе. Я лечу. Но вот я уже как будто на земле, но нет вокруг ничего, кроме этого урагана в моих легких, а сердце начинает яростно колотиться в груди, что становится слышен его стук.
Наши губы
соприкасаются,
и я знаю, что сейчас разорвусь на кусочки. Он целует меня так, словно потерял когда-то, но вот сейчас снова нашел, но я ускользаю от него, а он не хочет ни за что отпускать меня. Мне хочется кричать, иногда замереть, иногда я готова умереть, потому что узнала, что это такое — прочувствовать подобные поцелуи. Теперь я понимаю, что значит жить с этим сердцем, с этим нежным взрывом, который заставляет меня чувствовать себя так, будто я отпила глоток солнца и проглотила сразу несколько облаков…
Все это…
Все это заставляет меня испытывать какую-то томящую боль повсюду.
Он отрывается от меня и тяжело дышит, его рука проскальзывает под мягкую материю моего костюма, и он такой горячий, и его кожа такая горячая, и мне кажется, что я уже об этом говорила, но я этого не помню, я сейчас так далеко и не сразу понимаю то, что он говорит мне.
Но он что-то говорит.
Его слова, хриплые и глубокие, звучат у меня в ушах, но я ничего не улавливаю, кроме бессвязных слогов, состоящих из гласных и согласных звуков, и все это перемешивается у меня в голове. Его сердце стучит так громко, словно рвется из груди и хочет соединиться с моим. Его пальцы следуют по секретным местечкам моего тела. Они скользят вниз по шелковистой ткани моего костюма, вниз и вниз к бедрам, к коленям, потом вверх и вверх, и теперь я думаю о том, а вот можно ли в реальности лишиться чувств, но при этом находиться в сознании, и теперь я понимаю, что такое гипервентиляция легких, или мне просто это кажется. Но вот он подтягивает нас вместе назад и ударяется спиной о стену. Теперь он крепко держит мои бедра и еще теснее прижимает меня к себе.
Я задыхаюсь.
Его губы уже целуют мою шею. Его ресницы щекочут меня где-то под подбородком, и он снова что-то говорит, что-то такое, что очень похоже на мое имя, и он целует мою ключицу снова и снова, потом мое плечо, и его губы, его губы и его руки — они ищут все изгибы и впадинки на моем теле, и его грудь вздымается, когда он вдруг останавливается, тихо выругавшись, и произносит:
— Боже, как с тобой приятно!
И в тот же момент мое сердце отправляется на Луну в одиночку, без меня.
Я люблю, когда он говорит мне такие слова. Я люблю, когда он говорит мне, что ему нравится, как я чувствую его, потому что это противоречит всему, что я слышала за всю свою жизнь, и мне хочется взять его слова и положить их себе в карман просто для того, чтобы время от времени трогать их и убеждаться в том, что они действительно существуют.
— Джульетта.
Я уже не могу дышать.
Я с трудом смотрю вперед и вижу только идеал и совершенство момента, но даже и это теперь не имеет никакого значения, потому что он улыбается. Он улыбается так, как будто кто-то привязал звезды к его губам, и он смотрит на меня, он смотрит на меня, как будто я для него — все, и мне хочется заплакать.
— Закрой глаза, — шепчет он.
И я ему доверяю.
Поэтому я послушно их закрываю.
В этот момент он целует их один за другим. Потом мой подбородок, нос и лоб. Щеки. Оба виска по очереди.
Каждый
сантиметр
моей шеи,
и
он отстраняется от меня так быстро, что ударяется головой о грубую стену. Тут он выдает несколько метких словечек, но потом замолкает. Я застыла, я поражена, и мне вдруг становится страшно.
— Что случилось? — шепчу я и сама не понимаю, почему я так неожиданно перешла на шепот. — Все в порядке?
Адам старается сдержаться, чтобы не поморщиться, но он при этом тяжело дышит и, запинаясь, произносит: «П-прости», — держась при этом за голову.
— Это… то есть я подумал… — Он отворачивается и прокашливается. — Я… я думаю… я подумал… мне показалось, будто я услышал какой-то шум. И я подумал, что кто-то хочет сюда войти.
Разумеется.
Адаму здесь нельзя находиться.
Парни и девушки живут в разных крыльях в «Омеге пойнт». Касл говорит, это делается для того, чтобы девушки чувствовали себя в полной безопасности и им было комфортно у себя в комнатах, и в особенности потому, что у нас общие туалетные комнаты, поэтому в основном у меня с этим нет никаких проблем. Было бы не слишком приятно принимать душ со стариками. Но нам при этом очень трудно выбрать время, чтобы остаться вдвоем. И даже если мы его тайком находим, мы постоянно волнуемся, что нас могут обнаружить.
Адам прислоняется к стене и морщится. Я протягиваю руку, чтобы потрогать его голову.
Он вздрагивает.
Я застываю на месте.
— С тобой все в порядке?..
— Да. — Он вздыхает. — Я просто… то есть я хочу сказать… — Он трясет головой. — Я не знаю. — Он замолкает. Его глаза. — Я сам, черт возьми, не знаю, что со мной.
— Эй! — Я дотрагиваюсь пальцами до его живота. Ткань его рубашки все еще теплая от жара его тела, и я стараюсь не поддаться искушению и зарыться в нее лицом. — Все в порядке, — уверяю я. — Ты просто проявил осторожность.
Он улыбается, но улыбка получается какой-то грустной:
— Я говорю не о голове.
Я внимательно смотрю на него.
Он открывает рот, но потом закрывает. И снова открывает:
— Я хочу сказать… то есть… вот это все… — Он указывает рукой на себя и меня.
Но он не договаривает. И не смотрит на меня.
— Я не понимаю…
— Я теряю рассудок, — говорит он, вернее, шепчет, как будто сам не уверен, что произносит вслух эти слова.
Я смотрю на него. Я смотрю и моргаю и пытаюсь подобрать слова, которые не нахожу и не могу высказать.
Он трясет головой.
Потом резко хватается рукой за свой затылок, но выглядит при этом таким смущенным, а я не могу понять почему. Адам не смущается. Адам никогда не смущается.
Когда он наконец начинает говорить, голос у него становится хриплым:
— Я так долго ждал, чтобы быть с тобой. Я хотел этого… Я хотел тебя так долго, и вот теперь, после всего…
— Адам, о чем ты го…
— Я не могу спать. Я не могу спать, и я думаю только о тебе… все время, и я не могу… — Он замолкает. Прижимает ладони ко лбу. Крепко зажмуривается. Поворачивается к стене, и я не вижу его лица.
— Ты должна знать… тебе придется узнать, — выдавливает он, как будто эти слова забирают у него силы, — что я никогда так ничего не хотел, как я хотел тебя. Ничего. Потому что вот это… это… я хочу сказать… Боже, я хочу тебя, Джульетта, я хочу, хочу…
Слова замирают, и он поворачивается ко мне, глаза его сияют, все эмоции отражаются на его лице. Его взгляд задерживается на моем теле, причем так долго, что уже загорается спичка, которая может поджечь легко воспламеняемую жидкость, текущую в моих жилах.
Я вспыхиваю.
Я хочу что-то сказать, что-то правильное, уверенное и ободряющее. Я хочу сказать ему, что я все понимаю, я сама хочу того же, я тоже хочу его, но этот момент кажется слишком перенасыщенным эмоциями и одновременно таким реальным, что я наполовину убеждена в том, будто я сплю. Это похоже на то, что я мысленно произнесла все буквы алфавита и уже дошла до последней, как вдруг вспомнила, что кто-то изобрел еще и слова, и в этот миг он отводит от меня взгляд.
Он нервно сглатывает, опустив глаза. И смотрит куда-то в сторону. Одна его рука остается у него в волосах, другая сжата в кулак у самой стены.
— Ты понятия не имеешь, — хрипло продолжает он, — что ты делаешь со мной. Что ты заставляешь меня чувствовать. Когда ты дотрагиваешься до меня… — Он проводит дрожащей рукой по лицу. Он чуть ли не смеется, но при этом тяжело дышит, он не хочет встречаться со мной взглядом. Он делает шаг назад и тихо ругается. Потом прижимает кулак ко лбу.
— Господи! Что за чертовщину я несу?! Вот дерьмо! Дерьмо. Прости… забудь… забудь обо всем, что я говорил… мне надо идти…
Я пытаюсь остановить его, хочу заговорить, хочу сказать ему, что все хорошо, все в порядке, но сейчас я нервничаю, причем очень сильно, я смущена, потому что мне ничего не понятно. Я не понимаю, что происходит и почему он так не уверен во мне и в нас, и насчет меня и его, и в том, что будет с ним и со мной, и обо всех прочих местоимениях, какие только существуют. Я не отвергаю его. Я никогда его не отвергала. Мои чувства к нему всегда были прозрачны — у него нет причины чувствовать неуверенность во мне или рядом со мной, и я не понимаю, почему он смотрит на меня, словно что-то не так…
— Прости меня, — продолжает он. — Я… я не должен был ничего говорить. Я просто… Я… вот черт! Мне не надо было приходить. Мне надо идти… Я должен идти…
— Что? Адам, что случилось? О чем ты говоришь?
— Это была плохая затея. Я такой дурак… Я не должен вообще быть здесь…
— Никакой ты не дурак… все в порядке… все хорошо…
Он хохочет, но смех его, хоть и громкий, какой-то пустой. Отголосок неестественной улыбки еще остается на его лице, когда он замолкает и смотрит в какую-то точку, которая находится где-то за мной. Он долгое время молчит, но потом начинает говорить снова.
— Что ж, — он старается казаться веселым и радостным, — это не то, что думает Касл.
— Что? — Он застал меня врасплох. Я начинаю понимать, что теперь мы говорим вовсе не о наших с ним отношениях.
— Да. — Неожиданно он сует руки в карманы.
— Нет.
Адам кивает. Пожимает плечами. Смотрит на меня и отводит взгляд.
— Я не знаю, я так думаю.
— Но тестирование… оно… то есть… — Я мотаю головой и не могу остановиться. — Он что-нибудь обнаружил?
Адам не смотрит на меня.
— Боже мой, — говорю я шепотом, как будто если я произнесу эти слова очень тихо, мне станет легче. — Значит, это правда? Касл прав? — Мой голос чуть повышается, мышцы начинают напрягаться, и я не знаю почему, но это чувство очень похоже на страх, и он быстро ползет вверх по моей спине. Мне не надо бояться, если выяснится, что у Адама тоже имеется дар, подобный моему. И я должна была знать, что выяснить это не так-то просто, очень даже непросто. У Касла была своя собственная теория — будто Адам может дотрагиваться до меня, потому что он сам обладает некоей энергией, которая позволяет ему делать это. Касл не поверил в то, что иммунитет Адама к моей энергии мог оказаться счастливым совпадением. Он полагал, что тут крылось нечто гораздо большее с научной точки зрения. А я всегда верила именно в то, что мне просто повезло.
И Адам захотел все узнать сам. Он был воодушевлен этой идеей.
Но когда Касл начал тестирование, Адам больше не хотел говорить об этом. Он сообщал мне только самые общие данные. Слишком рано весь энтузиазм в отношении этого эксперимента потух в нем.
Что-то не так.
Что-то в самом деле не так.
Ну разумеется.
— Мы не можем пока сказать ничего определенного, — сообщает мне Адам, но я вижу, что он чего-то недоговаривает. — Нужно провести еще пару сессий. Касл говорит, что нам нужно еще кое-что… исследовать.
От моего слуха не ускользает и то, каким заученным, неживым тоном он преподносит мне эту информацию. Что-то идет не так, и мне кажется, что я только сейчас начинаю замечать признаки этого. Я не могу в это поверить. Просто я не хотела ничего замечать, вот в чем дело. Я не хотела признаться самой себе в том, что Адам выглядит более измученным и усталым, он более напряжен, чем это бывало раньше. Волнения и тревога как будто поселились у него прямо на плечах.
— Адам…
— Не беспокойся обо мне. — В его словах нет резкости, но я чувствую подводное течение в этой фразе, и оно несет в себе тревогу, и это я уже не могу проигнорировать, но он снова увлекает меня в свои объятия прежде, чем я успеваю вымолвить слово. Его пальцы ловко застегивают молнию на моем костюме, чтобы я приняла приличный вид. — Со мной все в порядке, — говорит он. — Правда. Мне просто нужно знать, что и у тебя все хорошо. А если тебе хорошо, то и мне тоже. И все вообще хорошо. — Он успокаивается. — Договорились? Все будет хорошо. — Его неуверенная улыбка ранит мне сердце, и оно словно забывает о том, что ему положено все время стучать.
— Ладно, — говорю я, но не сразу, мне требуется некоторое время, чтобы ко мне вернулась способность произносить слова. — Конечно, договорились, но…
Дверь открывается, и на пороге появляются Соня и Сара. Они уже собираются войти в комнату, но тут же застывают на месте, не сводя глаз с двух прижавшихся друг к другу тел.
— Ой! — восклицает Сара.
— Хм… — Соня опускает взгляд.
Адам едва слышно ругается.
— Мы можем прийти позже, — хором выпаливают близнецы.
Они собираются выйти, но я их останавливаю. Я не могу прогнать девушек из их же собственной комнаты.
Я прошу их остаться.
Они спрашивают, точно ли я в этом уверена.
Я быстро смотрю на Адама и понимаю, что буду жалеть о каждом потерянном моменте, который мы могли бы провести с ним вдвоем, но мне также известно и то, что я не могу пользоваться добротой своих соседок по комнате. Это их личное пространство, да и время близится к отбою. Не могут же они сейчас просто так бродить по коридорам.
Адам на меня больше не смотрит, но в то же время и не отпускает меня. Я нагибаюсь и чуть касаюсь губами его груди слева, там, где бьется его сердце. Наконец мы встречаемся взглядом. Он вымученно улыбается.
— Я люблю тебя, — говорю я ему, но так тихо, что эти слова слышит только он один.
Он нервно выдыхает. Потом шепчет: «Ты ничего не понимаешь», — и после этого отстраняется от меня. Поворачивается на одном каблуке. Направляется к двери.
Я чувствую, как пульс бьется у меня прямо в горле.
Девушки внимательно смотрят на меня. Они озабочены.
Соня хочет что-то сказать, но в этот момент
выключатель
щелкает,
вспышка,
и свет гаснет.

Глава 4

Сны возвращаются.
Они оставили меня на какое-то время сразу после того, как я была заключена на базе с Уорнером. Мне показалось, что я потеряла свою птицу, ту самую белую птицу с золотым хохолком на голове, напоминающим корону. Она часто встречалась мне в моих сновидениях. Она плавно и уверенно летела над миром, как будто знала все наперед, как будто у нее были свои секреты, о которых мы и не подозревали даже, и словно показывала нам дорогу в безопасное место. Она оставалась моей последней надеждой в горестной темноте сумасшедшего дома до той самой минуты, когда я встретила ее близнеца — точно такую же птицу-татуировку на груди Адама.
Мне показалось, будто она вылетела из моего сна, чтобы отдохнуть у него на груди. Я подумала, это и есть сигнал, послание и теперь я буду всегда в безопасности. Словно бы я улетела из заточения и наконец отыскала мир и надежное убежище.
Я и не ожидала снова увидеть свою птицу.
Но вот она вернулась и выглядит точно так же. Это та же самая белая птица в том же синем небе с той же золотистой короной. Только на этот раз она как будто застыла на месте. Она машет крыльями на месте, как будто ее держит невидимая клетка, как будто она обречена вечно повторять одни и те же движения. И это только кажется, что птица летит: да, она действительно находится в воздухе, ее крылья работают. Создается впечатление, будто она может свободно парить в небесах. Но она застыла на месте.
Она не в состоянии взлететь.
Или упасть.
На прошлой неделе этот сон мне снился каждую ночь, и семь раз утром я просыпалась, вся дрожа. Меня буквально трясло, и в рассветном холоде я боролась с тем, как бы успокоить мое ноющее сердце.
И силилась понять, что все это могло бы означать.

Я выползаю из кровати и скользящим движением втягиваю себя в один и тот же костюм, который я ношу здесь каждый день. Это единственная моя одежда. Она темно-фиолетового цвета, как спелая слива, — почти черная и немного поблескивает на свету. Это единый комбинезон, закрывающий меня от шеи до запястий и щиколоток. Он плотно прилегает к телу, но ничуть меня не стесняет.
В нем я передвигаюсь, как настоящая гимнастка.
Кроме того, у меня имеются пружинистые полусапожки, которые сшиты идеально по моей ноге. В них я могу ходить совершенно бесшумно. И еще есть перчатки до локтя из черной кожи, чтобы я не дотрагивалась до чего-то такого, чего мне касаться голыми руками нельзя. Соня и Сара поделились со мной одной из своих заколок, и впервые за долгие годы у меня появилась возможность убрать волосы с лица. Я ношу хвост, который затягиваю высоко на затылке, почти на макушке. Кроме того, я научилась самостоятельно, без посторонней помощи, застегивать свой комбинезон, а в нем я выгляжу умопомрачительно. Я чувствую себя непобедимой.
Это подарок от Касла.
Он велел сшить этот костюм на заказ специально для меня еще тогда, когда меня не было в «Омеге пойнт». Он посчитал, что мне понравится носить именно такой костюм. В первую очередь он защищает меня от самой себя и от всех остальных, но в то же время оставляет возможность причинять боль другим. Если бы мне этого самой захотелось. Или пришлось бы. Костюм сшит из какой-то особенной ткани, и мне в нем в жару прохладно, а в холод, наоборот, тепло. Пока что он меня ни в чем не разочаровал.
Пока что пока что пока что.
Я иду завтракать одна.
Сони и Сары никогда нет в комнате к тому времени, когда я просыпаюсь. Их работа в лечебном отсеке никогда не заканчивается, и они не только умеют исцелять раненых, они еще дни напролет пытаются создавать всевозможные противоядия и мази. Мне удалось поговорить с ними один-единственный раз, и тогда Соня постаралась объяснить мне, что некоторые виды энергии могут истощаться, если мы при этом сильно напрягаемся. Оказывается, мы можем исчерпать запас энергии до такой степени, что наш организм окажется на грани разрушения. Девушки говорят, что они мечтают изобрести лекарства, которые будут использовать при многочисленных повреждениях тела в тех случаях, когда они не будут успевать справляться с большим количеством ранений. В конце концов, их всего двое. А война, похоже, неотвратима.
Я вхожу в столовую, но головы по-прежнему поворачиваются в моем направлении.
Я представляю собой интересное зрелище, аномалию даже среди аномалий. Мне пора бы уже к этому привыкнуть после всех тех долгих лет. Я должна была бы стать сильнее, успеть пресытиться их вниманием и вообще стать безразличной к мнению всех остальных.
Я много еще чего должна была бы научиться делать.
Взор мой чист, руки произвольно по бокам, и я стараюсь сделать вид, что не могу смотреть никому в глаза, потому что увлечена вот тем крохотным пятнышком на стене на расстоянии метров двадцати от того места, где я сейчас нахожусь.
Я стараюсь казаться просто еще одной единицей из их общего числа.
На лице — никаких эмоций. Губы неподвижны. Спинка прямая, кисти расслаблены. Я робот, я призрак, скользящий сквозь толпу.
Шесть шагов вперед. Пройти мимо пятнадцати столиков. 42 секунды, 43, 44, и счет продолжается.
Я напугана.
Я напугана.
Я напугана.
Я со всем справлюсь.
Нас кормят здесь всего три раза в день. Завтрак с 7 до 8 утра, обед с 12 до часу дня, ужин с 5 до 7 вечера. Ужин сделали на час дольше, потому что это конец дня, ну, как будто некая награда за то, что мы хорошо потрудились. Но прием пищи здесь — это не удовольствие какое-нибудь и вовсе уж не роскошь. Здесь происходит все совсем не так, как это было у Уорнера. Здесь мы сначала стоим в длинной очереди, потом берем заранее наполненные едой миски и направляемся в зону приема пищи — это прямоугольные столики, выстроенные в несколько рядов по всему залу. Ничего лишнего нам не дают, а потому на тарелках никогда ничего не остается.
Я замечаю в очереди Адама и сразу направляюсь к нему.
68 секунд, 69, 70, и счет продолжается.
— Привет, красотка!
Какой-то мягкий комок попадает мне в спину. Падает на пол. Я поворачиваюсь, на моем лице срабатывают 43 мышцы, что требуется при том, когда человек хмурится. И только потом замечаю его.
Это Кенджи.
Широкая непринужденная улыбка. Глаза цвета оникса. Его прямые волосы как будто стали еще темнее и жестче и теперь так и лезут ему в глаза. Нижняя челюсть дрожит от сдерживаемого смеха, губы кривятся, над скулами образовались выпуклости вроде яблок — это все из-за улыбки, с которой он как будто силится совладать. Он смотрит на меня так, словно я заявилась сюда с обрывками туалетной бумаги в волосах или со мной произошло еще что-то такое же несуразное. И тут я невольно думаю о том, почему же я и в самом деле не проводила в его компании свое свободное время с тех пор, как мы приехали сюда. С формальной точки зрения он в общем-то спас мне жизнь. И Адаму. И Джеймсу тоже.
Кенджи нагибается и поднимает с пола то, что весьма напоминает свернутые в комок носки. Он многозначительно взвешивает их в руке, словно раздумывает, а не швырнуть ли их в меня еще разок.
— Куда направляешься? — интересуется он. — По-моему, мы с тобой должны были встретиться именно здесь. Касл говорил мне, что…
— Зачем ты принес с собой сюда носки? — обрываю его я. — Здесь люди пытаются поесть.
Он застывает на месте, но лишь на долю секунды, потом закатывает глаза к потолку. Подходит ближе ко мне. Дергает меня за хвостик.
— Я опаздывал на встречу с вами, ваше высочество. У меня не оставалось времени на то, чтобы еще надеть носки. — И он указывает сначала на носки в руке, потом на свои ботинки.
— Фу, как грубо!
— Удивительно, у тебя действительно странные методы доказывать, что тебя так и тянет ко мне.
Я мотаю головой, едва сдерживая смех. Кенджи удалось меня позабавить. Этот парень — настоящий ходячий парадокс. В нем как будто соединились, с одной стороны — Решительная Серьезная Личность, и с другой — Двенадцатилетний Мальчишка, Едва Достигший Половой Зрелости. Но я уже забыла, что в его присутствии действительно как будто становится легче дышать. И смеяться, кажется, куда более естественным, когда он где-то рядом. Поэтому я продолжаю свой путь, мысленно дав себе зарок не проронить сейчас ни единого слова, хотя улыбка у меня так и рвется наружу. Я хватаю поднос и решительно устремляюсь в глубину кухни.
Кенджи отстает от меня лишь на полшага.
— Итак, сегодня мы работаем вместе.
— Угу.
— И что же ты вот так запросто проходишь мимо меня? И даже не хочешь сказать мне «привет»? — Он прижимает носки к груди. — Я повержен. Я ведь уже придержал для нас отдельный столик, и все такое.
Я бросаю на него беглый взгляд и иду дальше.
Он нагоняет меня.
— Я серьезно. А ты можешь себе представить, как это бывает ужасно, когда вот ты машешь кому-то рукой, а тебя при этом просто игнорируют, и все. А потом ты выглядишь круглым идиотом, когда начинаешь свое: «Нет, правда, я клянусь, я знаю эту девчонку, мы с ней хорошо знакомы», — но тебе уже никто не верит, и тогда…
— Ты шутишь? — Я резко останавливаюсь посреди кухни. Поворачиваюсь. На моем лице отображено полное непонимание. — Ты заговорил со мной всего, может быть, один раз за те две недели, пока мы тут живем. Я вообще тебя почти не видела.
— Хорошо, не горячись только, — говорит он и встает так, чтобы преградить мне путь. — Мы с тобой оба понимаем, что ты никак не могла не заметить всего вот этого, — тут он указывает на себя, — и если ты сейчас задумала играть со мной в свои игры, я должен заявить тебе вполне официально, что у тебя из этого ничего не получится.
— Что такое? — Я морщу лоб. — О чем ты тут гово…
— Ты не можешь так долго играть со мной и казаться недотрогой. — Он загадочно приподнимает брови. — Я ведь даже не могу коснуться тебя. Вот видишь, как слово «недотрога» поднимается на совершенно другой уровень. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду.
— Господи! — произношу я одними губами, мотаю головой и уже громко добавляю: — Да ты просто сумасшедший.
Он падает на колени передо мной:
— Да! Я сошел с ума из-за твоей небесной любви!
— Кенджи!
Я не поднимаю взгляда, потому что боюсь посмотреть, что творится вокруг, но мне отчаянно хочется, чтобы он замолчал. И чтобы между нами сейчас оказался целый зал. Я понимаю, что он шутит, но я единственная, кто догадался об этом.
— Что? — спрашивает он, и голос его грохочет, заполняя все пространство вокруг: — Неужели моя любовь смущает тебя?
— Прошу тебя, ну пожалуйста, встань сейчас же и говори потише…
— Ни за что.
— Почему нет? — умоляю я.
— Потому что, если я начну говорить тише, я не услышу сам себя. А это, — заключает он, — моя любимая роль.
Я даже на него смотреть не могу.
— Не отвергай меня, Джульетта. Я так одинок.
— Что с тобой стряслось?
— Ты разбиваешь мне сердце. — Его голос звучит еще громче, он в нарочито преувеличенном отчаянии размахивает руками, да так активно, что чуть не задевает меня, и мне приходится в панике пятиться от него. Но тут я осознаю, что все смотрят именно на него.
Их это развлекает.
Я выдавливаю из себя какую-то кривоватую улыбку и, робко оглядывая зал, с удивлением действительно убеждаюсь в том, что на меня не смотрит ни один человек. Мужчины скалятся, видимо, они привыкли к выходкам Кенджи, а женщины не сводят с него глаз, в которых смешиваются восхищение и что-то еще.
И Адам тоже смотрит на него. Он стоит со своим подносом в руках, чуть склонив голову набок, и по всему видно, что он смущен. И как только наши взгляды встречаются, он неуверенно улыбается мне.
Я направляюсь к нему.
— Эй, крошка, подожди. — Кенджи в один прыжок настигает меня и хватает за руку, как только я успеваю сделать несколько шагов. — Ты же понимаешь, мне просто не хочется оставить тебя в покое. — Он следит за моим взглядом и, заметив Адама, хлопает себя ладонью по лбу. — Ну конечно же! Как я мог позабыть? Ты влюблена в моего соседа по комнате.
Я поворачиваюсь к нему.
— Послушай, я благодарна тебе за то, что теперь ты будешь помогать мне в моих тренировках. Это действительно так. Спасибо тебе за это. Но нельзя же вот так признаваться мне в вымышленной любви, тем более на глазах у Адама. И пропусти меня, а то скоро время завтрака закончится, ладно? Я его и так редко вижу.
Кенджи неторопливо кивает и выглядит теперь мрачней тучи.
— Ты права, прости. Я все понял.
— Спасибо.
— Адам ревнует, потому что мы любим друг друга.
— Иди уже за своей миской! — Я подталкиваю его, может быть, слишком сильно, а сама едва сдерживаю смех.
Кенджи тут один из очень немногих — не считая Адама, разумеется, — кто не боится дотрагиваться до меня. На самом деле, конечно же, никому не следует ничего опасаться, когда я одета в свой замечательный костюм, но я обычно во время еды снимаю перчатки, а моя репутация идет далеко впереди меня. Люди предпочитают держать дистанцию. Но хотя я один раз совершенно случайно напала на Кенджи, он меня не боится. Мне кажется, потребуется что-то астрономически грандиозное и ужасное, чтобы сломить его.
И это вызывает у меня восхищение.
Адам неразговорчив. Впрочем, ему не надо ничего мне сообщать. Достаточно одного короткого «привет», потому что в этот миг я замечаю, что губы его немного кривятся на одну сторону, он как будто становится чуточку выше и немного напряженнее и скованнее. И хотя я немного знаю об этом мире, но я хорошо умею читать ту книгу, которая написана прямо в его глазах.
В том, как он смотрит на меня.
Глаза его как будто еще сонные, и это меня беспокоит, но взгляд все такой же нежный. Он сосредоточен на мне и полон чувств, и от этого мне всегда хочется броситься в его объятия, когда он появляется рядом со мной. Я наблюдаю за его бесхитростными движениями. Вот он переносит вес с одной ноги на другую, хватает поднос, кивает кому-то в знак приветствия. Но в то же время я слежу за каждым изменением в положении его тела, пока оно перемещается в пространстве вокруг нас. Этих моментов, когда мы вместе, так мало, их так не хватает, что у меня постоянно теснит в груди и еще начинает ныть сердце. Он заставляет меня забывать обо всем и становиться такой непрактичной…
Он хочет, чтобы моя рука была всегда в его руке.
А я хочу вечно смотреть на него.
— С тобой все в порядке? — спрашиваю я, а на душе у меня тревожно из-за прошлого вечера.
Он кивает. Пытается улыбнуться, но я вижу, с каким трудом у него это получается.
— Да. Я… м-м… — Он прокашливается. Набирает в легкие побольше воздуха. Отворачивается. — Да, прости меня за вчерашнее. Я, в общем… немного переживал.
— О чем?
Он смотрит куда-то через мое плечо. Хмурит лоб.
— Адам…
— Да?
— Почему ты переживал?
И снова наши взгляды встречаются. Глаза у него немного расширены. Округлены.
— Что? Нет, ни о чем.
— Я тебя не пони…
— Вы о чем так долго тут болтаете, ребята?
Я резко поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. Кенджи стоит прямо за мной. У него на подносе наставлено так много еды, что меня даже удивляет: как это ему удалось. Наверное, он убедил поваров, что ему сегодня требуется дополнительное питание.
— Ну так что же? — Кенджи смотрит на нас не моргая и ждет ответной реакции. Потом он дергает головой чуть назад, словно показывает нам следовать за ним, после чего уходит сам.
Адам шумно выдыхает, но выглядит таким далеким, словно думает о чем-то своем, и я решаю оставить тему вчерашнего вечера. Но очень скоро мы все равно об этом поговорим. Я уверена, что тут ничего страшного нет. Я даже уверена, что тут вообще ничего нет.
Мы скоро поговорим, и все будет хорошо.

Глава 5

Кенджи ждет нас за пустым столиком.
Раньше к нам за едой присоединялся Джеймс, но теперь он нашел себе компанию других таких же мальчиков в «Омеге пойнт» и предпочитает есть вместе с ними. Похоже, он тут самый счастливый из нас троих, и я счастлива потому, что счастлив он, но должна признаться, мне не хватает общения с ним. Правда, мне страшновато говорить об этом. Иногда я даже сама не уверена в том, что мне действительно хочется узнать причину такого его отношения: почему он не остается с Адамом в те минуты, когда появляюсь я. Мне вовсе не хочется узнать о том, что, возможно, другие мальчики успели убедить его в том, будто бы я опасна. То сеть я, разумеется, опасна, но я только
Адам устраивается на скамейке, и я моментально подсаживаюсь к нему, придвигаясь поближе. Кенджи выбирает себе место напротив нас. Адам и я держимся за руки, но прячем их под столом, и я наслаждаюсь роскошью момента, потому что мы просто снова вместе и снова рядом. Я все еще в перчатках, но того, что он близко, мне хватает. У меня внутри как будто распустились цветы, и их лепестки приятно щекочут всю мою нервную систему до последней клеточки. Просто удивительно, как он действует на меня, что он заставляет меня испытывать, какие при этом мысли рождаются у меня в голове! Это похоже на то, что кто-то выполнил сразу три моих желания: касаться, чувствовать и наслаждаться. Это самое странное, что только могло произойти. Сумасшедшее невозможное счастье, завернутое в цветную бумагу, перевязанное красивой ленточкой с бантиком и хранящееся у меня в сердце.
И мне часто кажется, что я не заслуживаю такой привилегии.
Адам чуть меняет позу, и при этом теперь его нога прижимается к моей.
Я смотрю на него, и он мне улыбается, причем его почти незаметная улыбка говорит мне о многих вещах, да о таких, о чем за столом во время завтрака даже не вспоминают. Я заставляю себя дышать ровно и едва сдерживаю ухмылку. Стараюсь сосредоточиться на еде. Надеюсь только, что я не покраснела.
Адам прильнул к моему уху губами. Я чувствую нежный звук его дыхания еще прежде, чем он начинает говорить.
— Да вы, ребята, просто отвратительно смотритесь, вы в курсе?
Я вздрагиваю и поднимаю глаза на Кенджи. Он замер с ложкой на полпути ко рту, склонив голову набок и внимательно разглядывая нас. Потом он ложкой указывает на нас и добавляет:
— Что это еще за ерунда? Вы что там, под столом, в прижималки начали играть или еще что-то новенькое изобрели?
Адам отодвигается от меня, правда, всего на пару сантиметров, и раздраженно выдыхает:
— Знаешь что, если тебе не нравится, можешь убираться отсюда. — Он кивает на столики вокруг. — Тебя сюда садиться никто не просил.
Вот таким становится Адам, когда изо всех сил старается быть вежливым с Кенджи. Когда-то в прошлом, еще на базе, они были друзьями, но получилось так, что Кенджи научился провоцировать Адама на самые плохие поступки. На секунду я даже и забыла о том, что сейчас они соседи по комнате.
Интересно, как им там живется вместе?
— Это все фигня, ты же сам знаешь, — отмахивается Кенджи. — Я же только сегодня утром сказал тебе, что должен сидеть вместе с вами обоими, ребята. Касл хочет, чтобы я помог вам поскорее адаптироваться. — Он презрительно фыркает и кивает на меня: — Послушай, я ума не приложу, что ты такого находишь в этом парне, ты бы пожила с ним вместе хоть немного! Этот тип всегда в плохом настроении, вечно какой-то угрюмый.
— Я не угрюмый…
— Еще какой угрюмый, брат. — Кенджи ставит посуду на столик. — Я только и слышу от тебя: «Заткнись, Кенджи», «Ступай спать, Кенджи», «Никто не желает тебя видеть голым, Кенджи». А я-то уж наверняка знаю, что тысячи особ еще как желают увидеть меня голым…
— И сколько ты должен здесь сидеть? — Адам отворачивается и свободной рукой потирает глаза.
Кенджи выпрямляется. Поднимает ложку, но лишь для того, чтобы пронзить ею воздух.
— Вы вообще должны радоваться тому, что я присел за ваш столик. Общаясь с вами, я поднимаю вас в глазах окружающих.
Я чувствую, как напрягся Адам, а потому решаю вмешаться:
— Эй, давайте поговорим о чем-нибудь другом, ладно?
Кенджи ворчит. Закатывает глаза к потолку. Наконец-то отправляет в рот ложку с едой.
Все это меня начинает сильно беспокоить.
Теперь, когда я могу пристальнее разглядеть Адама, я замечаю какую-то усталость в его глазах, тяжесть в выражении лица, напряженность мышц плеч и рук. Теперь мне становится особенно важно узнать, чем же он занимается здесь, в этом подпольном мире. Что он делает такого, о чем мне не рассказывает. Я чуть заметно тяну его ладонь на себя, и он поворачивается ко мне.
— С тобой точно все в порядке? — шепчу и понимаю, что задаю один и тот же вопрос снова, и снова, и снова.
Его взгляд моментально теплеет. Он хоть и усталый, но уже более мягкий. Он отпускает мою руку под столом, но только для того, чтобы положить мне ее на колено. Его ладонь скользит по моему бедру, и я почти теряю контроль над собой и забываю все слова еще до того, как он чуть прикасается губами к моим волосам, но его губы задерживаются, и я не могу более сосредоточиваться. Я нервно сглатываю, да так громко, что при этом чуть не роняю вилку на пол. Только теперь я осознаю, что он, в общем-то, так и не ответил на мой вопрос. Потом он отворачивается, некоторое время смотрит на свою миску и только потом говорит:
— Со мной все в порядке.
Но я продолжаю сидеть неподвижно, почти не дыша, а его рука все так же рисует замысловатые узоры на моей ноге.
— Мисс Феррарс, мистер Кент…
Услышав голос Касла, я чересчур резко выпрямляюсь, так, что невольно ударяюсь костяшками пальцев о столешницу. Есть в его появлении что-то такое, что заставляет меня чувствовать себя так же, как ученица перед учителем, заставшим ее врасплох как раз в тот самый момент, когда она успела напроказничать прямо на уроке в классе. Адама, например, ничуть не всполошило появление в столовой Касла. Я стараюсь не заскулить от боли в руке, и в этот момент чувствую, как пальцы наших с Адамом рук снова переплетаются. Он подносит мою ушибленную руку к губам и нежно целует ушибленные костяшки пальцев. Каждую по очереди, при этом не сводя глаз со своей миски. Я слышу, как Кенджи кашляет — он чуть не поперхнулся, бедняжка.
Я не отпускаю руку Адама и поднимаю голову.
Касл стоит возле нашего столика, а Кенджи уходит отнести пустую посуду на кухню. Он хлопает Касла по спине, как будто они старые добрые друзья, а Касл, в свою очередь, одаривает Кенджи приветливой улыбкой.
— Я сейчас вернусь, — кричит Кенджи через плечо, потом изворачивается и показывает нам большой палец в знак одобрения. — Только постарайтесь не раздеваться у всех на глазах, хорошо? Не забывайте, что здесь есть дети.
Я морщусь и смотрю на Адама, но он, что как-то странно, продолжает внимательно изучать содержимое своей миски. С тех пор как к нам подошел Касл, он еще не произнес ни единого слова.
Я решаю говорить за нас обоих и приклеиваю на лицо широкую улыбку:
— Доброе утро.
Касл кивает, дотрагиваясь до отворота своего блейзера. Он стоит прямо, как всегда, полный сил и самообладания. Его лицо просто сияет, когда он обращается ко мне:
— Я просто пришел поздороваться и проверить вас. Вы молодец, я так счастлив видеть, что вы расширяете круг своих друзей, мисс Феррарс.
— Правда? Спасибо. Только я не могу принять похвалу на свой счет, — уточняю я. — Это же вы сами велели мне сесть за завтраком рядом с Кенджи.
Улыбка Касла становится напряженной:
— Да. Конечно. Что ж, в таком случае я счастлив, что вы решили воспользоваться моим советом.
Я киваю на свою еду. Рассеянно тру пальцами лоб. Адам выглядит так, как будто он вообще не дышит. Я собираюсь произнести хоть какие-нибудь слова, но Касл меня опережает.
— Ну, мистер Кент, — говорит он, — мисс Феррарс сообщила вам о том, что теперь она будет тренироваться вместе с Кенджи? Я надеюсь, что это ускорит ее прогресс.
Адам ничего ему не отвечает.
Касл упорно продолжает:
— Я действительно подумал, что ей, может быть, интересно поработать и вместе с вами. При условии, конечно, что я буду все это контролировать.
В глазах Адама появляется озабоченность. Он чем-то встревожен.
— О чем вы говорите?
— Ну… — И Касл замолкает. Я замечаю, как он переводит взгляд от меня к Адаму и обратно. — Я полагаю, было бы интересно провести тестирование с вами и с ней. С обоими вместе.
Адам поспешно встает, при этом он чуть не ударяется коленом о стол.
— Я решительно против.
— Мистер Кент… — начинает Касл.
— Ни за что на свете, черт возьми…
— Но выбор остается за ней…
— Я не хочу здесь это обсуждать…
Я вскакиваю на ноги. Адам готов разнести все вокруг. Он сжал руки в кулаки, глаза его сузились до яростных щелочек, лоб напрягся, он весь трясется от переизбытка энергии и возбуждения.
— Что происходит? — требую я ответа.
Касл качает головой и говорит, но обращается при этом не ко мне:
— Я просто хочу посмотреть, что происходит, когда она дотрагивается до вас. Вот и все.
— Вы с ума сошли…
— Решать ей, — продолжает Касл, голос его остается на удивление спокойным. — Это не имеет никакого отношения к вашему личному прогрессу…
— Какому прогрессу? — вмешиваюсь я.
— Просто нужно помочь ей определить, каким образом можно влиять на неодушевленные предметы, — говорит Касл. — С людьми и животными нам уже все понятно — мы знаем, что тут достаточно одного-единственного прикосновения. Растения, похоже, вообще никак не реагируют на ее способности. Но как насчет всего остального? Тут… другое дело. Она пока что не знает, как справляться с этим, вот я и хочу помочь ей. Вот и все, что мы делаем. Помогаем мисс Феррарс.
Адам делает один шаг, чтобы встать поближе ко мне.
— Если вы помогаете ей выяснить, как можно разрушить неодушевленные предметы, зачем же вам понадобился я?
На какую-то долю секунды Касл выглядит побежденным.
— Я и сам не знаю, — признается он. — Но сами ваши отношения уникальны. Они восхитительны и неподражаемы. Особенно если учесть все то, что нам уже стало известно. Тут…
— А что вам стало известно? — взвиваюсь я.
— …возможно все, что угодно, — продолжает свою речь Касл. — Что все взаимосвязано каким-то образом, но каким, мы пока понять не можем.
Но Адама это не убеждает. Он крепко сжал губы, так, что они превратились в тонкую линию. Похоже, ему не хочется отвечать.
Касл поворачивается ко мне. Он хочет, чтобы его голос прозвучал восхищенно:
— А вы как считаете? Вам это было бы интересно?
— Интересно? — Я смотрю на Касла. — Я даже не понимаю, о чем вы тут говорите. А еще я хочу узнать, почему никто не отвечает на мои вопросы. Что вам удалось узнать об Адаме? — спрашиваю я. — Что с ним не так? Что-нибудь не так? — Я смотрю на них обоих по очереди. Адам тяжело дышит, но старается, чтобы это оставалось незаметным, при этом он не перестает сжимать и разжимать пальцы. — Кто-нибудь, пожалуйста, скажите мне, что тут происходит.
Касл хмурится.
Он изучает меня, он смущен, брови его сдвинуты, как будто я разговариваю на каком-то давно забытом языке, который он не слышал уже много лет.
— Мистер Кент, — начинает он, все еще глядя на меня, — должен ли я сделать вывод, что вы еще не поделились нашими открытиями с мисс Феррарс?
— Какими еще открытиями? — Мое сердце отчаянно заколотилось, да так, что сразу заболело.
— Мистер Кент…
— Это не ваше дело, — огрызается Адам, при этом его голос звучит негромко и спокойно, но слишком уж мрачно.
— Она должна знать…
— Мы пока еще сами ничего не знаем!
— Мы знаем достаточно.
— Ерунда! Мы еще не закончили…
— Все, что осталось, это протестировать вас двоих вместе…
Адам встает перед Каслом, слишком резко хватая со стола свой поднос.
— Может быть, — говорит он, тщательно подбирая слова, — но только как-нибудь потом. — И поворачивается, чтобы уйти.
Я дотрагиваюсь до его руки.
Он останавливается. Опускает поднос снова на стол и разворачивается ко мне. Между нами всего пара сантиметров, и я тут же забываю о том, что мы находимся в переполненном людьми зале. Его дыхание такое горячее, а жар его тела окончательно растворяет мою кровь, и она выплескивается ярким румянцем на моих щеках.
Паника исполняет кульбит за кульбитом по всему моему организму.
— Все просто замечательно, — говорит он, но я почти не слышу его, потому что слишком уж громко стучат оба наших сердца. — Все будет хорошо. Я обещаю.
— Но…
— Я обещаю, — повторяет он, хватая меня за руку. — Клянусь, я все устрою.
— Устрою? — Мне кажется, что я сплю. И еще, будто я умираю. — Что именно «устрою»? — Что-то как будто ломается в моем мозгу, что-то происходит помимо моего желания и воли, и я теряюсь, теряюсь, я ничего не понимаю и продолжаю тонуть в этом полном непонимании происходящего. — Адам, я не пони…
— То есть я угадал, да? — Кенджи возвращается к нам. — Вы собрались сделать это прямо здесь? На глазах у всех? Предупреждаю, эти столики не такие уж удобные, как это кажется на первый взгляд…
Адам отстраняется от меня и хлопает Кенджи по плечу, выходя из зала.
— Не надо.
Это все, что я слышу от него, и он исчезает.

Глава 6

Кенджи успевает только тихо присвистнуть.
Касл зовет Адама по имени, просит его вернуться, чтобы спокойно поговорить. Но Адам даже не оборачивается.
— Я же говорил тебе, что он угрюмый, — бормочет Кенджи.
— Никакой он не угрюмый, — слышу я свой голос, но слова кажутся какими-то отдаленными, и они при этом как будто никак не связаны с моими губами. Я как будто онемела, словно из меня вынули все то, что находилось внутри, и единственное, что прижимает меня к земле, — это мозг, который еще полон материи, потому что все то, что очень важно, материально, и все оно находится у меня в голове.
Но куда подевался мой голос я не могу отыскать свой голос я не могу отыскать свой
— Итак, ты сказала мне «угу». — Кенджи радостно хлопает в ладоши. — Так ты готова получать по попке за непослушание?
— Кенджи.
Вот он где. Оказывается, этот глупый голос прятался за страхом и паранойей и отрицанием и болью и болью и
— Да?
— Я хочу, чтобы ты отвел меня туда, куда ушли они.
Кенджи смотрит на меня так, будто я попросила его сейчас ударить самого себя по физиономии, да посильнее.
— Ну… как насчет того, чтобы ласково послать тебя с этим предложением? Так до тебя дойдет? До меня, как правило, доходит сразу.
— Мне нужно знать, что тут происходит. — Я в отчаянии поворачиваюсь к нему, чувствуя себя ужасно глупой. — Ты же сам все знаешь, да? Ты знаешь, что тут не так…
— Конечно, я все знаю. — Он хмурится и складывает руки на груди. Смотрит на меня. — Я живу в одной комнате с этим бедолагой, и я практически руковожу всем этим подземельем. Я знаю все.
— Тогда почему бы тебе не рассказать все мне? Кенджи, пожалуйста…
— Да, м-м-м… с этим придется что-то делать, но знаешь, наверное, как я поступлю? В первую очередь я помогу тебе выйти поскорее из этой столовой, где сейчас все только и заняты тем, что прислушиваются к каждому нашему слову. — Окончание фразы он произносит особенно громко, оглядывая зал и укоризненно покачивая головой. — Друзья, вернитесь к завтраку. Тут нет ничего интересного, и хватит глазеть.
Только теперь до меня доходит, какой спектакль мы с ним тут устроили. Все присутствующие смотрят на меня и оценивают, оценивают, оценивают, размышляя про себя о том, что же тут все-таки происходит. Я пытаюсь изобразить на лице намек на улыбку и робко машу рукой перед тем, как Кенджи решительно подводит меня к выходу.
— Нет никакой необходимости махать толпе, принцесса. Это же не церемония коронации. — Он увлекает меня в один из слабо освещенных длинных коридоров.
— Расскажи мне, что тут происходит. — Мне приходится несколько раз моргнуть, прежде чем мои глаза привыкают к полутьме. — Это нечестно — всем все известно, кроме меня.
Он пожимает плечами и прислоняется боком к стене.
— Я и не должен ничего рассказывать, у меня другая роль. То есть я люблю подкалывать Адама, но при этом я же не последний идиот, и коли он сказал мне молчать, то я и буду молчать и ничего тебе рассказывать не стану.
— Но… то есть мне надо узнать, все ли с ним в порядке. Ты можешь мне хотя бы это сказать или нет?
Кенджи проводит рукой по глазам и выдыхает. Что-то его тревожит. Он долго изучает мое лицо, потом снова делает глубокий вдох. Буквально стреляет в меня глазами, после чего говорит:
— Ну ладно. Ты когда-нибудь видела крушение поезда? — Он даже не ждет моего ответа. — Я как-то раз видел, когда был еще совсем маленький. Это был большой поезд с огромным количеством вагонов, сумасшедший поезд, и вот все эти сцепленные вагоны оказались как будто вмяты один в другой, причем все они сошли с рельсов, а часть их даже взорвалась. Все вокруг полыхало, все те, кто остался в живых, суетились и что-то выкрикивали, ну, вроде того, какой кошмар, какой ужас творится. Ты сам при этом прекрасно понимаешь, что пассажиры в основном уже погибли или лежат и умирают и смотреть тебе туда совершенно не хочется, но и отвернуться ты уже не в силах. Понимаешь? — Он прикусил губу и добавил: — Вот что-то вроде того. Твой парень сейчас — это поезд, сошедший с рельсов.
Я не чувствую под собой ног.
— То есть я не могу ничего определенного тебе сказать, — спохватывается Кенджи. — Но мое личное мнение — он слишком уж близко принимает все к сердцу. Бывали деньки и похуже, верно же? Ну вот разве сейчас мы не потонули по уши в дерьме, а? Но нет, мистеру Кенту, похоже, сие неведомо. Более того, мне иногда кажется, что он просто спятил. По-моему, он вообще спать перестал. И знаешь еще что, — добавляет он, — он начинает понемногу срываться и на Джеймса тоже, а это уже и меня самого бесит, потому что парнишка слишком уж славный. Клевый малый, и он не виноват в личных драмах Адама…
Но я уже его не слушаю.
Я воображаю наихудшие сценарии, все самое страшное, что может случиться в ближайшем будущем. И весь этот кошмар всякий раз кончается мучительной смертью Адама. То он болен, то с ним происходит какое-то несчастье, одним словом, происходит нечто такое, вследствие чего он уже не может контролировать себя. Боже, нет, нет, только не это, нет.
— Ты должен рассказать мне.
Я не узнаю своего собственного голоса. Кенджи смотрит на меня широко раскрытыми от удивления глазами. На его лице читается самый настоящий страх, и только теперь до меня доходит, что я буквально пригвоздила его к стене. Всеми десятью пальцами я вцепилась в его рубашку, сжимая ткань в кулаках, и теперь мне остается только представить себе, каким кошмаром я кажусь ему в эту минуту.
Но самое отвратительное — это то, что мне на это наплевать.
— Ты обязательно мне все расскажешь, Кенджи. Тебе придется это сделать, потому что я должна это узнать.
— Ты… — Он нервно посмеивается, облизывает пересохшие губы и беспомощно оглядывается по сторонам: — Может быть, ты для начала меня отпустишь?
— А ты мне поможешь?
Он чешет за ухом, чуть заметно морщится:
— А если нет?
Я еще плотнее впечатываю его в стену и чувствую знакомый безумный приток адреналина в кровь. Странно, но сейчас мне кажется, что я способна разорвать всю планету на клочки голыми руками.
И при этом мне это не составит особого труда. Это же так просто.
— Ладно… хорошо, черт! — Кенджи поднимает обе руки, дыхание его учащается. — Только… как насчет того, чтобы отпустить меня, и тогда я отведу тебя в исследовательские лаборатории.
— В исследовательские лаборатории?
— Да, именно там и проводится тестирование. Там проводятся все тестирования, которые нам предстоит выполнить.
— Но ты обещаешь проводить меня туда, если я тебя отпущу?
— А ты, что же, собралась вышибить из меня мозги, если я откажусь?
— Возможно, — тут же нагло вру я.
— Тогда да. Я тебя туда провожу. Вот черт!
Я отпускаю его и, пошатываясь, отступаю на шаг назад. Теперь мне нужно собраться с мыслями. Теперь, когда он больше не находится в моей власти, я чувствую себя несколько неловко. Что-то внутри подсказывает мне, что я слишком остро среагировала на происходящее.
— Ты прости меня за все это. Но тем не менее спасибо тебе. Я оценила твое желание помочь мне. — И я гордо поднимаю голову с чувством собственного достоинства.
Кенджи фыркает. Он смотрит на меня так, будто и понятия не имеет, кто я такая, и теперь ему непонятно, как он обязан реагировать — то ли смеяться, то ли аплодировать. А может быть, нестись отсюда сломя голову, куда глаза глядят. Он потирает шею у затылка и внимательно смотрит на меня и не собирается отводить глаза в сторону.
— Что еще? — спрашиваю я.
— Ты сколько весишь?
— Вот это вопросик! Ты что же, всех девушек об этом спрашиваешь при встрече? Тогда мне многое становится понятным.
— Я вешу где-то под восемьдесят, — говорит он. — И это сплошные мышцы.
— И теперь ты хочешь за это получить достойную награду? — удивляюсь я.
— Ну-ну, полегче. — Он наклоняет голову вбок, и я замечаю некое подобие улыбки на его лице. — Посмотрим сейчас, кто из нас тут самый умный.
— Что ты мне голову морочишь?
Но Кенджи больше не улыбается.
— Послушай-ка, — продолжает он, — я не собираюсь ничем хвастаться, но я мог бы отшвырнуть тебя в дальний угол одним мизинцем. Ты весишь всего ничего, пушинка. У меня масса раза в два больше твоей. — Он делает короткую паузу и продолжает: — Так каким образом, черт побери, тебе удалось пригвоздить меня к стене, да еще и удерживать в таком положении столько времени?
— Что? — Я начинаю хмуриться. — О чем это ты?
— Я о тебе. — И он указывает на меня пальцем для наглядности. — Ты прижала к стенке меня. — Он переводит палец на себя.
— То есть ты при этом на самом деле не мог даже пошевелиться? — Я часто моргаю. — Я подумала, что ты просто боишься дотронуться до меня.
— Нет. Должен подтвердить официально, что я не мог двинуться с места. Да я чуть не задохнулся.
Я широко раскрываю глаза. Очень широко.
— Ты шутишь.
— Ты когда-нибудь делала что-то подобное?
— Нет. — Я мотаю головой. — То есть я не думаю, что… — Я сама начинаю задыхаться, вспомнив Уорнера и его камеру пыток. Мне приходится закрыть глаза, слишком уж много образов вырисовывается у меня перед мысленным взором. От одного только воспоминания об этом мне становится плохо. Я уже чувствую, как на моей коже выступил холодный пот. Уорнер проводил тестирование. Он создал такие условия, чтобы я была вынуждена проявить свою силу на годовалом малыше. Мне было так страшно, я настолько разбушевалась, что проломила бетонную стену, только чтобы добраться до Уорнера, который наблюдал за всем происходящим с другой ее стороны. И я точно так же пригвоздила его к стене. Только тогда я тоже не поняла, насколько он был поражен моей силой. Я была уверена, что он струсил, поскольку оказался в непосредственной близости от меня, от смертельной опасности, ведь я могла коснуться его.
Наверное, я ошибалась.
— Да, — кивает Кенджи, словно отвечая на мои сомнения, написанные у меня на лице. — Все именно так и есть. Ну, нам с тобой, разумеется, надо поскорее забыть об этом любопытном факте, посчитав его ненужной пикантной деталью, как только мы перейдем к настоящим тренировкам вместе с тобой. — Он многозначительно смотрит на меня. — Если, конечно, они наступят.
Я согласно киваю, не слишком вдаваясь в смысл сказанного им.
— Конечно. Разумеется. Все отлично. Но только сначала отведи меня в зону научных исследований.
Кенджи вздыхает. Затем, отвесив мне низкий поклон, бодро салютует:
— Только после вас, принцесса.

Глава 7

Мы петляем по бесконечным коридорам, о существовании которых я раньше и не подозревала.
Мы проходим мимо ставших привычными залов, минуем очередной спальный отсек, затем хорошо знакомую мне комнату для тренировок, в которой я обычно занимаюсь, и впервые со дня моего прибытия сюда я начинаю более внимательно разглядывать территорию «Омеги пойнт». Неожиданно все мои чувства обостряются, становятся тоньше и как будто яснее. Все мое существо гудит, наполняясь какой-то новой энергией.
Я словно наэлектризована.
Все убежище было вырыто под землей. Это не что иное, как сеть похожих на пещеры тоннелей и соединяющих их проходов. Все они снабжаются электричеством и продуктами, которые воруются непосредственно с засекреченных складов, принадлежащих Оздоровлению. Эта территория бесценна. Как-то раз Касл сказал нам, что ему потребовалось лет десять, чтобы тщательным образом все разработать и рассчитать, а потом столько же еще ушло и на строительство. К тому времени он уже успел набрать себе всех остальных членов этого подземного мира. Можно понять, почему он так ревностно относится к безопасности своего детища. Конечно, ему очень не хочется, чтобы с ним произошло что-нибудь плохое. Наверное, на его месте я вела бы себя точно так же.
Кенджи останавливается.
Мы подходим к такому месту, которое на первый взгляд кажется обычным тупиком. Может быть, тут действительно расположен конец «Омеги пойнт».
Кенджи достает откуда-то карточку-ключ, о которой я ничего раньше не знала, и рукой нащупывает какую-то скрытую в камнях панель. Он отодвигает ее в сторону. Возится с ней так, что мне не видно. Проводит карточку. Поворачивает выключатель.
И вся стена словно оживает.
Камни начинают расходиться в стороны, пока в центре стены не образуется отверстие, достаточно широкое, чтобы туда можно было протиснуться. Кенджи жестом приглашает меня следовать за ним, и я пробираюсь через этот своеобразный вход по другую сторону стены, которая за мной тут же полностью закрывается, приобретая свой первоначальный вид монолита.
Я стою уже с ее внутренней стороны.
Похоже, я очутилась в какой-то пещере. Огромной, широкой и разделенной на три продольные секции. Средняя — самая узкая и служит проходом, направо и налево расположены квадратные стеклянные двери комнат, стены у них тоже стеклянные, и все просматривается насквозь. Все помещение будто пропитано наэлектризованной аурой. В каждой ярко освещенной белым светом комнате-кубе расставлено множество всевозможных аппаратов и машин. Все здесь пульсирует, гудит, сигналит, мигают лампочки, жужжат приборы.
И таких комнат здесь десятка два, не меньше.
Примерно по десять с каждой стороны, и все хорошо просматриваются. Я замечаю знакомые лица. Некоторые люди привязаны ремнями к машинам, в их тела воткнуты иглы, от которых идут провода. На мониторах возникают какие-то линии, слышатся характерные звуки, подтверждающие передачу информации, но только какой, я не понимаю. Прозрачные двери то и дело открываются и закрываются снова, открываются и закрываются, слышны слова, шепот и шаги, жесты и мысли — и все это заполняет воздушное пространство.
Вот оно что.
Значит, здесь и происходит все самое важное.
Касл еще две недели назад — на следующий день после моего приезда сюда — сказал мне, что у него есть интересная мысль по поводу того, почему мы именно такие, какие есть. Он еще добавил, что исследования на эту тему ведутся уже несколько лет.
Исследования.
Я вижу людей, задыхающихся на беговых дорожках, которые мчатся с невероятной скоростью. Вот женщина, перезаряжающая винтовку в комнате с оружием, какой-то мужчина держит в руках что-то такое, откуда вырывается яркое голубое пламя. Я вижу еще одного испытуемого, он стоит в комнате, наполненной водой, и больше тут ничего нет, кроме веревок, подвешенных к потолку. И везде полно всевозможных жидкостей, химикатов и неизвестных мне хитроумных штуковин. Мой мозг готов взорваться, легкие как будто подожгли — так они горят. Слишком много тут всего-слишком много-слишком много
Слишком много аппаратуры, слишком много света, в огромном количестве комнат слишком много людей, они что-то записывают, разговаривают между собой, каждую секунду смотрят на часы, а я, пошатываясь, иду вперед, смотрю на все это очень внимательно и не очень и, наконец, слышу вот это. Я очень не хочу слышать этот звук, но даже толстые стеклянные стены не смогли скрыть его, и вот он повторяется снова.
Это низкий гортанный звук, который может исходить от человека, находящегося в предсмертной агонии.
Он бьет меня прямо в лицо. Потом наносит жестокий удар в живот. И осознание происходящего прыгает мне на спину, разрывается на коже и впивается когтями мне в шею. Я начинаю задыхаться. Но это невозможно!
Это Адам.
Я вижу его. Он уже здесь, в одной из стеклянных комнат. Без рубашки. Привязан к больничной каталке, руки и ноги его надежно зафиксированы, к вискам, лбу и под ключицей подсоединены провода от рядом стоящего аппарата. Глаза его крепко закрыты, кулаки сжаты, подбородок напряжен, и по лицу видно, что он едва сдерживается, чтобы не закричать.
Я не понимаю, что они с ним вытворяют.
Я не знаю, что тут происходит, я не понимаю, почему это происходит, или зачем нужен этот аппарат, и зачем он постоянно жужжит и пищит, и, похоже, я не могу ни дышать, ни шевелиться, и я пытаюсь вспомнить, где у меня руки, ноги и голова и куда девался мой голос, и вдруг он
дергается.
Адама сотрясают судороги, но ремни прочно удерживают его на каталке. Он напрягается еще сильнее, чтобы выдержать эту боль, пока не начинает отчаянно бить кулаками по каталке, и я слышу, как он кричит в исступлении, и на какой-то миг мир застывает, все движения замедляются, звуки кажутся приглушенными, краски размыты, а пол как будто сдвинулся под углом вбок, и я думаю: вот оно как, оказывается, умирают, и сейчас я умру. Я упаду прямо здесь замертво или же
я убью того, кто отвечает за все это.
Или то или другое.
И в этот момент я вижу Касла. Касл стоит в углу той комнаты, где находится Адам, и молча наблюдает за тем, как восемнадцатилетний парень извивается в агонии. И сам он при этом никак ни на что не реагирует. Он просто наблюдает, да еще делает время от времени какие-то записи в своем блокнотике, сложив губы трубочкой и склонив голову набок. Чтобы было удобней видеть картинку на мониторе своей пищащей машины.
А мысль такая простая, потому она сразу и приходит мне в голову. Легко и спокойно.
Очень легко.
Я его убью.
— Джульетта… нет, не надо…
Кенджи хватает меня за талию, его руки крепкие, как будто сделаны из железа, и я, кажется, даже начинаю кричать в этот момент. Может быть, я еще вдобавок говорю какие-то слова, но я при этом себя не слышу, а только слышу, как Кенджи пытается успокоить меня. Он говорит:
— Вот именно поэтому я и не хотел приводить тебя сюда… ты ничего не понимаешь… все совсем не так, как это выглядит со стороны…
Тогда я решаю заодно убить еще и Кенджи. Просто потому, что он полный идиот.
— ОТПУСТИ МЕНЯ!..
— Перестань лягаться!..
— Я его убью…
— Да, только не надо говорить это вслух, да еще так громко, ладно? Этим ты все равно ничего хорошего не добьешься…
— ОТПУСТИ МЕНЯ, КЕНДЖИ! КЛЯНУСЬ БОГОМ, Я…
— Мисс Феррарс!
В конце прохода стоит Касл, всего в нескольких метрах от комнаты, где лежит Адам. Дверь туда открыта. Адам больше не дергается, но, похоже, он сейчас находится без сознания.
Раскаленная добела ярость.
Это все, что мне сейчас известно. Я могу чувствовать сейчас только ярость и больше ничего, и никто не в состоянии убедить меня спуститься с того места, где я сейчас нахожусь. Отсюда весь мир кажется черно-белым, его так просто разрушить и завоевать. Такого гнева прежде мне не доводилось еще испытывать. И этот гнев настолько мощный и всепоглощающий, что он даже успокаивает, как будто это чувство после долгих безуспешных поисков наконец-то обрело свое достойное место, устроившись в моем организме.
Я становлюсь формой для жидкого металла. Густой разрывающий жар растекается по всему моему телу, а его излишек выплескивается из моих рук, выковывая кулаки такой силы, что захватывает дух, с такой энергией, что она начинает переполнять мое существо. От ее прилива у меня начинает кружиться голова.
Я сейчас могу сделать все, что угодно.
Абсолютно все.
Кенджи отпускает меня. Мне не надо даже смотреть на него, я знаю, что сейчас он пятится назад. В страхе. Он смущен. И возможно, взволнован.
Мне наплевать на него.
— Так вот вы где были все это время, — говорю я Каслу, удивляясь собственному хладнокровию и плавному голосу. — Вот чем вы занимаетесь.
Касл делает шаг вперед, о чем сразу же пожалеет. Он чем-то удивлен, озадачен, что-то необычное он видит на моем лице. Он хочет что-то сказать, но я прерываю его:
— Что вы с ним сделали? — требую я объяснений. — Что вы делали с ним…
— Мисс Феррарс, прошу вас…
— Он не объект для ваших экспериментов! — взрываюсь я, и выдержка меня покидает. Твердость в голосе пропала без следа, и я снова не в состоянии себя контролировать, я едва сдерживаю сильную дрожь в руках. — Вы полагаете, что можете вот так запросто использовать его в своих опытах…
— Мисс Феррарс, прошу вас, вы должны успокоиться…
— Не надо мне говорить, что я должна делать! — Я и представить себе не могу, что они делают здесь с ним, какие тесты они устраивают и за что обращаются с ним как с неодушевленным предметом.
Они же пытают его.
— Я не мог ожидать, что у вас сложится такое неблагоприятное отношение к нашей лаборатории, — говорит Касл. Он старается разговорить меня. Действовать разумно. И даже харизматично. Мне даже интересно, как я сейчас выгляжу со стороны. И боится ли он меня. — Я думал, что вы поняли важность исследований, которые мы проводим в «Омеге пойнт», — добавляет он. — Но без этого как мы могли бы понять источник нашего происхождения?
— Вы мучаете его… вы убиваете его! Что вы сделали…
— Ничего такого, на что бы он сам не согласился. — Касл отчеканивает каждое слово, его губы напряжены, и я понимаю, что он начинает терять терпение. — Мисс Феррарс, если вы намекаете на то, что я намеренно использую его в каких-то своих корыстных целях, я бы посоветовал вам пристальнее рассмотреть данную ситуацию. — Последние слова он произносит особенно отчетливо, вкладывая в них слишком много эмоций, и я осознаю то, что раньше никогда не видела его таким рассерженным.
— Я знаю, что вы сейчас ведете самую настоящую борьбу, — продолжает Касл. — Известно мне и то, что вы не привыкли считать себя членом одной команды, и я уже предпринял попытку узнать, откуда появились ваши удивительные способности. Кроме того, я искренне пытался помочь вам адаптироваться. Но вы должны трезво оглядеться по сторонам и принять действительность. — Он указывает на стеклянные стены и людей за ними. — Мы все здесь равны. Мы работаем в одной команде! Я не подвергаю Адама ничему такому, что не прошел бы сам. Мы просто проводим тесты, чтобы узнать, где может находиться его сверхъестественный талант. Мы не сможем узнать, на что он способен, если полностью не протестируем его. — Тут он понижает голос на октаву или даже на две. — И у нас нет такой возможности, чтобы выжидать годами, пока он сам совершенно случайно не обнаружит, что может быть очень полезен нам для достижения конечной цели.
Очень странно.
Потому что этот гнев кажется мне чем-то материальным.
Я чувствую, как он оборачивается вокруг моих пальцев, так, как будто я могу стряхнуть его прямо в лицо Каслу. Вот он скручивается и спиралью ползет вверх по позвоночнику, устраиваясь поудобней в животе и вдруг выбрасывает ветви в руки, ноги и даже в шею. Он начинает душить меня. Душить, потому что ему требуется выход, ему надо высвободиться. Именно сейчас.
— Вы, — говорю я, будто выплевывая каждое слово, — вы считаете, что вы будете лучше Оздоровления, если сможете использовать нас — ставя на нас эксперименты, которые заходят дальше, чем ваша конечная цель…
— МИСС ФЕРРАРС! — орет Касл. Его глаза сверкают слишком уж ярко, и я понимаю, что сейчас все в этом подземелье внимательно смотрят на нас. Его руки, сжатые в кулаки, вытянуты по бокам, все мышцы лица напряжены, и я чувствую руку Кенджи у себя на спине и только потом ощущаю, как почва у меня под ногами буквально вибрирует. Стеклянные двери начинают тревожно дребезжать, и посреди всего этого стоит Касл, решительный и непреклонный, он взбешен, он полон гнева и негодования, и тут я вспоминаю, что он очень силен в телекинезе.
Он может передвигать предметы силой мысли.
Он поднимает правую руку, выставив ладонь с растопыренными пальцами, и стеклянная панель в нескольких метрах от нас начинает дрожать, сотрясаться, будто вот-вот стекло разлетится вдребезги, и я понимаю, что стою рядом, и уже затаила дыхание.
— Вы же не хотите расстраивать меня. — Голос Касла кажется слишком спокойным по сравнению с выражением его глаз. — Если вы не согласны с моими методами, я с удовольствием приглашу вас к себе и выслушаю ваши доводы, если только они разумны. Но я не потерплю, чтобы вы говорили со мной в таком тоне. Моя забота о будущем мира, может быть, гораздо больше и выходит за рамки вашего понимания, но вам не следует обвинять меня только благодаря собственному невежеству! — Он опускает руку, и стекло перестает дрожать, и как раз вовремя, как мне кажется.
— Моему невежеству?! — Я снова тяжело дышу. — Вы считаете, что если я не понимаю, зачем вы подвергаете людей… вот этому… — Я обвожу рукой комнату. — И вы считаете, что только поэтому меня можно назвать невежественной?..
— Джульетта, послушай, все в порядке… — пытается вставить Кенджи.
— Убери ее отсюда, — говорит Касл. — Уведи ее в комнату для тренировок. — Он бросает на Кенджи крайне недовольный взгляд. — Потом ты и я… обсудим все это. О чем ты только думал, когда вел ее сюда? Она еще не готова все это увидеть… Да она сейчас вряд ли способна управлять собой…
Здесь он прав.
Я ничего не соображаю. Я уже ничего не слышу, только писк аппаратуры начинает заползать мне в мозг и скрежетать уже там. Я ничего не вижу, только Адама, беспомощного и лежащего на тоненьком матрасе на этой ужасной каталке. Я не перестаю представлять себе, что он должен был вынести, какие мучения достались на его долю лишь для того, чтобы можно было узнать, на что он способен. В итоге я понимаю, что во всем виновата только я сама.
Я виновата в том, что он оказался здесь, я виновата в том, что он в опасности, я виновата в том, что Уорнер хочет его убить, а Касл — протестировать, и если бы не я, он сейчас по-прежнему жил бы вместе с Джеймсом в доме, который не был разрушен. Он был бы в безопасности, жил себе в мире и комфорте и ничего бы не знал о том хаосе, в который я сама его вовлекла.
Но ведь я сама втравила его во все это. Если бы он не дотронулся до меня, ничего этого бы не случилось. Он был бы жив и здоров, и не пришлось бы ему страдать, прятаться, а потом оказаться пленником в подземелье. И никто не стал бы его прикручивать ремнями к каталке.
Я во всем виновата я во всем виновата я во всем виновата я во всем виновата я во всем виновата
Я начинаю разламываться.
Это как будто бы в меня натолкали до отказа прутиков, и теперь я состою из них, поэтому стоит мне напрячь мышцы и согнуть конечности, и все мое тело сломается. Чувство вины, гнев, крушение надежд, едва сдерживаемая агрессия внутри меня — все это одновременно нашло выход, и теперь я не в состоянии ничего контролировать. Энергия путешествует во мне с новой силой, которую я раньше никогда не испытывала в себе, и я даже не успеваю ничего подумать, потому что мне надо срочно что-то сделать, мне надо дотронуться до чего-нибудь, и я сгибаю пальцы, сгибаю колени и отвожу руку назад, и
ударяю
кулаком
прямо
в
пол.
Земля раскалывается от моего удара и начинает вибрировать, рокот как будто проходит через все мое существо и отдается рикошетом сквозь кости, пока голова у меня не начинает идти кругом, а сердце словно превратилось в маятник, отчаянно раскачивающийся в моей грудной клетке. Перед глазами все меркнет, потом вспыхивает, потом снова гаснет и снова возвращается, и мне нужно проморгаться долго-долго, но все, что я вижу, — это только трещина у меня под ногами, как тонкая линия от треснувшей земли. Потом все вокруг словно потеряло равновесие. Камни стонут под нашим весом, стеклянные стены дребезжат, аппаратура куда-то перемещается, вода выплескивается из резервуаров, а люди…
Люди.
Люди замерли в страхе, кошмаре и ужасе, и все это разрывает меня на части.
Я падаю назад, прижимая кулак правой руки к груди, но я все равно пытаюсь напомнить себе о том, что я не чудовище. Я не должна быть чудовищем, я не хочу причинять боль людям, я не хочу причинять боль людям, я не хочу причинять боль людям,
но это не срабатывает.
Потому что это ложь.
Потому что это была я, когда хотела прийти на помощь.

Я оглядываюсь.
Я смотрю на землю.
На то, что я натворила.

И понимаю впервые в жизни, что я обладаю силой разрушить весь мир.

Глава 8

Касл в одну секунду обмяк.
Челюсть у него отвисла, руки безвольно висят по бокам, как плети, глаза широко раскрыты и полны удивления и озабоченности, и еще в его поведении сквозит робость, вернее, намек на нее, и хотя он шевелит губами, из его горла не доносится ни единого звука.
Я чувствую себя так, словно пробил час спрыгнуть вниз со скалы.
Кенджи дотрагивается до моей руки, и я поворачиваюсь к нему. Вот тут-то я и сознаю, что полностью оцепенела. Я всегда надеюсь на то, что и он, и Касл, и Адам поймут, что быть со мной излишне добрым и мягким — жестокая ошибка, что все кончится очень плохо, что я этого не достойна, что я всего-навсего инструмент, оружие, скрытый убийца, в конце концов.
Но он аккуратно, с большой осторожностью берет в свои ладони кулак моей правой руки. Соблюдая определенную осторожность, чтобы не коснуться случайно моей кожи, он снимает порванную перчатку и в ужасе шумно втягивает в себя воздух при виде моих изуродованных костяшек. Кожа с них содрана, вся рука в крови, и я не могу шевелить пальцами.
Я понимаю, что сейчас начнется предсмертная агония.
Я моргаю, и тут взрываются все звезды, и новая мучительная боль пронзает мои конечности, причем так стремительно, что я больше не могу произнести ни слова.

Я хватаю ртом воздух

и
весь
мир

исчезает 

Глава 9

У меня во рту привкус смерти.
Я с трудом разлепляю глаза, и тут же острая боль пронзает мою правую руку. Моя кисть забинтована, да так туго, что я не могу пошевелить ни одним пальцем, за что я благодарна своим лекарям. Я так слаба, что у меня нет сил ни кричать, ни плакать.
Я начинаю часто моргать.
Пытаюсь оглядеться, но шея у меня затекла и не поворачивается.
Чьи-то пальцы касаются моего плеча, и мне хочется выдохнуть. Я опять моргаю. Еще и еще раз. Передо мной вырисовывается мутное пятно, которое вскоре фокусируется и превращается в лицо, но потом снова расплывается. Мне приходится чуть повернуть голову, чтобы лучше все видеть и снова моргать и моргать.
— Как ты себя чувствуешь? — шепчет она.
— Я в порядке, — говорю я пятну, но при этом понимаю, что вру. — А вы кто?
— Это я, — мягко произносит она. Даже не видя четкого лица, я узнаю эту доброту в голосе.
— Соня.
Разумеется.
Сара, наверное, тоже где-то рядом. Я скорее всего нахожусь в медицинском отсеке.
— Что случилось? — спрашиваю я. — Сколько же я лежала в отключке?
Она не отвечает, и я начинаю думать, что она меня не слышит.
— Соня, — я пытаюсь поймать ее взгляд, — сколько я проспала?
— Ты была серьезно больна, — говорит она. — И организму потребовалось время…
— Сколько? — Я перехожу на шепот.
— Три дня.

Вообразите себе поезд, который мчится со скоростью сто миллионов километров в час.
А теперь представьте, что он врезался в вас, причем прямо в лицо.
Я сажусь на кровати, хотя понимаю, что сейчас мне будет очень плохо.
К счастью, Соня предвидела мои проблемы. Передо мной в один миг возникает ведерко, куда я выворачиваю жалкое содержимое своего желудка. Я тяжело дышу, лежа не в своем привычном костюме, а в какой-то больничной сорочке, и кто-то протирает мне лицо теплой влажной тканью. Она такая мягкая и приятная, что на мгновение я забываю о боли и не скоро сознаю, что с нами в этой палате присутствует еще один человек.
Соня и Сара склонились надо мной, в их руках теплые тряпочки. Они протирают мои обнаженные конечности, бормоча что-то успокаивающее и обнадеживающее. Они твердят мне, что все будет хорошо, что просто надо отдохнуть, а вот теперь я проснулась и мне нужно покушать, а беспокоиться не надо, потому что беспокоиться не о чем, и они будут ухаживать за мной, и все пройдет.
Но я вглядываюсь в них более пристально.
Я замечаю, что их руки предусмотрительно затянуты в перчатки из латекса. Еще я замечаю рядом капельницу. И еще то, как осторожно они подходят ко мне.

Целительницы не могут дотрагиваться до меня.

Глава 10

Им еще не приходилось иметь дело с такими пациентами, как я.
Травмами здесь всегда занимаются целительницы. Они умеют сращивать сломанные кости, штопать пулевые ранения, оживлять отказывающие функционировать легкие и даже чинить самые страшные порезы. Я знаю все это, потому что, когда мы приехали в «Омегу пойнт», Адама несли на носилках. Он пострадал от рук Уорнера и его помощников после того, как мы сбежали с военной базы. Тогда я думала, что на его теле страшные шрамы останутся на всю жизнь. Но у него все отлично. Он стал как новенький. Им потребовался целый день, чтобы собрать его воедино по кусочкам, но всего один. Это было больше похоже на какое-то волшебство.
Но для меня волшебных лекарств не существует.
И чудес тоже.
Соня и Сара объясняют мне, что я, судя по всему, испытала сильное потрясение. Они добавляют, что мое тело было перегружено способностями и это вообще чудо, что я осталась жива. И еще они считают, что мое тело отключилось так надолго, чтобы самостоятельно вылечить психологическую травму, и это у него почти что получилось, хотя в это мне не очень верится. Мне кажется, такое вылечить непросто, и на это уйдет еще много времени. Я получала психологические травмы тоже слишком долго. Но на данном этапе хотя бы физическая боль немного улеглась. Теперь она выражается в ровном пульсировании, которое я в состоянии игнорировать какое-то время.
Кое-что я помню.
— Еще раньше, — говорю я им, — в камере пыток у Уорнера, а потом еще с Адамом и той стальной дверью… я никогда бы… этого раньше не случалось… я никогда не наносила вреда самой себе…
— Касл говорил нам об этом, — сообщает мне Соня. — Но пробить стену или дверь — это одно дело, а вот попытаться расколоть землю надвое — совсем другое. — Она пытается улыбнуться. — Мы абсолютно уверены в том, что это даже сравниться не может со всем тем, что тебе удавалось сделать раньше. На этот раз у тебя получилось все гораздо сильнее. Мы все успели почувствовать. Мы на самом деле подумали, что где-то сдетонировал целый склад взрывчатки. Туннели, — добавляет она, — чуть было не обвалились все сразу.
— Нет. — Внутри у меня все холодеет.
— Все в порядке, — успокаивает меня Сара. — Ты вовремя пошла на попятную.
Я не могу успокоить дыхание.
— Ты же не знала…
— Я почти… я почти что убила вас всех…
Соня отрицательно мотает головой:
— Просто в тебе заложен громадный запас энергии. И твоей вины в том нет. Ты сама не знала, на что ты способна.
— Но я могла убить вас. Я могла убить Адама… Я могла бы… — Я верчу головой во все стороны. — Он здесь? Адам здесь?
Девушки смотрят на меня. Потом обмениваются взглядами.
Я слышу, как рядом кто-то прокашливается, и поворачиваюсь на этот звук.
Из угла комнаты выходит Кенджи. Он неловко машет мне рукой, как-то криво улыбается, хотя эта полуулыбка все равно не касается его глаз.
— Прости, — говорит он, — но мы не должны пускать его сюда.
— Почему? — спрашиваю я, но мне страшно оттого, что я, кажется, уже догадываюсь, какой будет ответ.
Кенджи убирает с глаз прядь волос. Задумывается над моим вопросом.
— Ну, с чего же мне начать? — Он принимается как будто считать по пальцам. — После того как он узнал о том, что случилось, он попытался убить меня, он пришел в ярость и набросился на Касла, он отказался уходить из медицинского отсека, также отказался есть и спать, и вдобавок еще он…
— Пожалуйста, не надо. — Я прошу его остановиться и крепко зажмуриваюсь. — Не надо. Хватит.
— Сама просила.
— Где он? — Я открываю глаза. — С ним все в порядке?
Кенджи потирает шею у затылка. Отворачивается.
— С ним все будет хорошо.
— Можно мне увидеть его?
Кенджи вздыхает. Поворачивается к девушкам.
— Можно нам на пару секунд остаться вдвоем? — интересуется он, и обе целительницы тут же торопятся к выходу.
— Конечно, — говорит Сара.
— Без проблем, — вторит Соня.
— Мы оставим вас наедине, — одновременно произносят они.
И уходят.
Кенджи хватает один из стульев, придвинутых к стене, и несет его поближе к моей кровати. Садится. Кладет ногу на ногу, вернее, лодыжку одной ноги на колено другой и откидывается на спинку стула. Переплетает пальцы рук за головой. Смотрит на меня.
Я немного суечусь на своем матрасе, чтобы устроиться удобнее и лучше видеть его.
— Ну, так что же?
— Вам с Кентом необходимо поговорить.
— Да? — Я нервно сглатываю. — Да, я это знаю.
— Правда?
— Конечно.
— Хорошо. — Он кивает. Отворачивается. Выстукивает на полу ногой какой-то быстрый ритм.
— Ну что? — спрашиваю я через несколько секунд. — Что ты мне недоговариваешь?
Его нога замирает, но в глаза мне он по-прежнему не смотрит. Закрывает рот левой рукой, потом опускает ее.
— Ты там такого дерьма натворила.
Я чувствую, как мне стыдно за себя.
— Прости, Кенджи. Мне очень жаль… Я не думала… Я же не знала…
Он поворачивается ко мне лицом, и его взгляд заставляет меня замолчать. Он пытается разгадать меня. Прочитать мои мысли. Размышляет, как мне кажется, над тем, можно ли мне доверять или нет. И может быть, правдивы ли все эти разговоры о том, какое я чудовище.
— Я ничего подобного раньше не делала, — слышу я свой собственный шепот. — Клянусь… я не хотела, чтобы все это произошло…
— Точно?
— Что?
— Это вопрос, Джульетта. Очень важный вопрос. — Я не видела его еще таким серьезным. — Я привез тебя сюда, потому что так хотел Касл. Потому что мы думали, что сможем помочь тебе… Он посчитал, что сумеет обеспечить тебя безопасным жильем. Чтобы убрать тебя от тех болванов, которые хотели использовать тебя исключительно ради своей выгоды. И вот ты здесь, но ты и не собираешься стать частью всех нас. Ты ни с кем не разговариваешь. У тебя нет успехов в тренировках, ты так и не сдвинулась с мертвой точки. В общем, ты не делаешь ровным счетом ничего.
— Прости. Я действительно…
— И я верю Каслу, когда он говорит, что ты его сильно беспокоишь. Он говорит мне, что ты никак не можешь адаптироваться, что тебе это трудно. Что люди наслышались о тебе много плохого, а потому не так приветливы, как нам бы того хотелось. Мне на это наплевать, конечно, но мне почему-то тебя жаль. Вот поэтому я и сказал ему, что готов помочь. Мне потребовалось, черт возьми, пересмотреть все свое обычное расписание, чтобы выделить время на тебя и начать действительно помогать тебе справиться со всеми возникшими проблемами. И все потому, что ты мне кажешься нормальной симпатичной девчонкой, которую просто мало кто понимает. И еще потому, что Касл — самый достойный человек, которого я только знаю, и я хочу помочь ему выпутаться из создавшейся ситуации.
Мое сердце так бешено колотится, я удивляюсь, как оно еще не разорвалось на части.
— Вот поэтому я сейчас и раздумываю, — обращается он снова ко мне. Он снимает ногу с колена и ставит ее на пол. Наклоняется вперед. Устраивает локти на бедрах. — Я раздумываю над тем, а было ли это все просто совпадением? То есть, может быть, все так случайно совпало, и в результате вышло так, что теперь я буду работать вместе с тобой? Именно я. Ведь я один из немногих, у кого есть доступ в ту комнату. Или по какому-то чудовищному совпадению получилось так, что ты запугала меня и заставила отвести тебя в исследовательские лаборатории? А потом ты каким-то образом, случайно, благодаря невероятному совпадению, сама того не зная и не ведая, стукнула кулаком по земле так, что всю нашу территорию тряхануло так, что мы подумали одно: сейчас тут все рухнет и все тоннели завалит камнями. — Он пристально смотрит на меня. — И еще одно совпадение. Ведь если бы ты не убрала руку еще пару секунд, мы все точно были бы погребены заживо.
Я широко раскрываю глаза, полные ужаса.
Он откидывается на спинку стула. Смотрит куда-то вниз. Прижимает два пальца к губам.
— А тебе действительно хочется оставаться здесь? — спрашивает он. — Или ты вознамерилась уничтожить нас, так сказать, изнутри?
— Что? — Я начинаю задыхаться. — Нет…
— Потому что либо ты наверняка знаешь, что делаешь — ты ведь намного хитрее, чем притворяешься, — или же ты и в самом деле не имеешь ни малейшего понятия о том, что творишь, и на этот раз всем нам здорово посчастливилось. Это я пока не решил.
— Кенджи, я клянусь, я бы никогда, никогда в жизни… — Мне приходится замолчать и закусить губу, чтобы справиться со слезами, внезапно нахлынувшими на глаза и грозящими затопить все вокруг. Это отвратительное чувство, когда ты не знаешь, что сделать или сказать, чтобы доказать свою полную невиновность. Вся моя жизнь повторяется снова и снова, ведь я постоянно пытаюсь всех убедить в том, что я не опасна, что я никогда не хотела никому причинить боль, и я, конечно, не хотела, чтобы все вышло именно так, как получилось в итоге. И что я, по сути, совсем не плохой человек.
Но у меня, похоже, из этого никогда ничего не получится.
— Мне очень жаль, что все так вышло, — задыхаюсь я, а слезы уже неконтролируемо текут по щекам, и нет никакого смысла сдерживать их. Я ненавижу саму себя. Я очень хотела стать другой, стать лучше, стать хорошей, но постоянно выходило так, что я все только портила и теряла снова и снова, но я не знаю, как объяснить ему, что он не прав.
Потому что, возможно, он как раз прав.
Я знала, что очень сильно злилась. Знала, что хочу сделать Каслу больно, и мне было наплевать на все остальное. Тогда я действительно этого хотела. В гневе я на самом деле очень хотела что-то сделать ему. Я не знаю, что бы случилось, если бы Кенджи не сдержал меня. Я понятия об этом не имею. Я даже не понимаю сама, на что я могу быть способна.
«Сколько раз,  — слышу я голос, который шепчет мне, — сколько еще раз ты будешь извиняться за то, что ты такая, какая есть?» 
Я слышу, как вздыхает Кенджи. Ерзает на своем стуле. Я не осмеливаюсь поднять на него взгляд, но начинаю яростно тереть щеки, умоляя свои глаза перестать плакать.
— Я должен был спросить об этом, Джульетта, — говорит Кенджи, но по его голосу я понимаю, что он чувствует себя как-то неуютно. — Мне жаль, что ты плачешь, и прости за то, что я спросил. Это моя работа — постоянно думать о нашей безопасности. А это значит, что я должен рассматривать все ситуации под каждым возможным углом. Никто до сих пор не знает, на что ты способна. Даже ты сама. Но ты продолжаешь себя вести так, как будто то, на что ты способна, не очень важное дело, а это никак тебе не помогает. Ты должна перестать притворяться, будто ты не представляешь собой никакой опасности.
Я быстро поднимаю на него взгляд:
— Но я не… Я не пытаюсь никому причинить боль…
— Это не важно, — говорит он, поднимаясь со своего места. — Благие намерения — это здорово, но они не меняют факты. Ты опасна. Черт, ты предельно опасна. Больше, чем я и все остальные, вместе взятые. Так что не заставляй меня вести себя так, будто сама по себе такая информация уже не является угрозой. Если ты намерена оставаться здесь с нами, — говорит он, — ты должна научиться управлять своими поступками, сдерживаться. Тебе придется разобраться в том, кто ты такая и как дальше с этим жить. Так же, как это сделали все остальные.
В этот момент раздается стук в дверь. Ровно три удара.
Кенджи продолжает смотреть на меня. Он ждет.
— Хорошо, — шепчу я.
— И вы с Кентом должны разобраться со своей драмой как можно быстрее, — добавляет он, пока Соня и Сара заходят в комнату. — У меня нет ни времени, ни сил, ни интереса разбираться в ваших проблемах. Мне нравится время от времени иметь с тобой дело, потому что — давай уж говорить начистоту, — он пожимает плечами, — мир там, наверху, летит ко всем чертям, и если предположить, что мне суждено быть застреленным до достижения возраста двадцати пяти лет, то я хочу хотя бы помнить, что значит от души нахохотаться с кем-нибудь до этого момента. Но это не значит, что я должен становиться твоим персональным клоуном или сиделкой. В конце дня мне уже будет наплевать на то, как там у вас с Кентом идут дела. У нас тут есть миллион более важных дел, которыми следует заниматься, и ни одно из них не затрагивает ваш любовный роман. — Пауза. — Это ясно?
Я киваю, опасаясь заговорить, чтобы не ляпнуть лишнего.
— Так ты с нами? — спрашивает он.
Я снова киваю.
— Я хочу, чтобы ты произнесла это вслух. Если ты с нами, то ты с нами целиком и полностью. И никакой больше жалости к самой себе. И никакой бессмысленной траты времени в тренировочной комнате, когда ты просто сидишь и ничего больше не делаешь, а только рыдаешь по поводу того, что тебе снова не удалось сломать очередную металлическую штуковину.
— Откуда тебе извес…
— Так ты с нами?
— Я с вами, — говорю я. — Я с вами. Обещаю.
Он набирает в легкие побольше воздуха и медленно выдыхает. Проводит пятерней по волосам.
— Хорошо. Завтра в шесть утра встречаемся возле столовой.
— Но моя рука…
Он только отмахивается:
— Это ерунда. Все будет в порядке. Ты тогда даже ничего не сломала. Ты повредила костяшки пальцев и немного сдвинулась мозгами, но после этого уже выспалась в течение трех дней. Поэтому травмой все это назвать сложно. Я бы назвал это отпуском, черт побери. — Он останавливается, будто что-то вспоминая. — Ты имеешь хоть какое-нибудь представление о том, сколько времени я работаю без отпуска?..
— Но мы же собираемся тренироваться, — перебиваю я его размышления. — Я же ничего не смогу сделать с перебинтованной рукой, верно же?
— Доверься мне. — Он наклоняет голову вбок. — Все будет в порядке. На этот раз… все будет чуточку по-другому.
Я внимательно смотрю на него. И выжидаю.
— Можешь считать это своим официальным вступлением в «Омегу пойнт», — говорит он.
— Но…
— Завтра. В шесть ноль-ноль.
Я открываю рот, чтобы спросить его еще кое о чем, но он прижимает палец к губам, потом салютует мне двумя пальцами и направляется к выходу, а надо мной тут же склоняются Соня и Сара.
Я смотрю, как он кивком прощается с ними и решительно выходит из комнаты.

Шесть утра.

Глава 11

Я бросаю взгляд на настенные часы и отмечаю, что сейчас всего два часа дня.
А это означает, что шесть утра наступит через шестнадцать часов.
А это означает, что у меня впереди еще много часов, которые надо как-то заполнить.
А это означает, что мне надо одеться.
Потому что мне надо выбираться отсюда.
И еще очень нужно поговорить с Адамом.
— Джульетта!
В один миг я выбираюсь из своих подсчетов и рассуждений и возвращаюсь к действительности. Соня и Сара внимательно смотрят на меня.
— Мы чем-нибудь можем быть тебе полезны? — спрашивают они. — Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы встать с кровати?
А я смотрю то на одни глаза, то на другие, потом снова перевожу взгляд, и вместо того чтобы ответить на вопрос, я чувствую, как стыд вгрызается мне прямо в душу и я ничего не могу поделать с собой и возвращаюсь к еще одной версии самой себя. Теперь я перепуганная маленькая девочка, которой хочется сложиться пополам, чтобы никто не смог ее отыскать.
— Простите меня, — повторяю я снова и снова. — Простите меня, простите за все, за все, что случилось, за все те неприятности, что я вам доставляю, за все то, что я натворила, простите меня, пожалуйста…
Я слышу, как я все это повторяю и повторяю и никак не могу остановиться.
Как будто у меня в мозгу сломалась какая-то кнопочка, как будто во мне развивается какая-то уникальная болезнь, и она заставляет меня извиняться за все вокруг, за то, что я существую, за то, что мне хочется больше, чем то, что мне дают, и остановиться я уже не в состоянии.
Вот чем я занята.
Я постоянно извиняюсь. Бесконечно извиняюсь. За то, что я такая, но я такой никогда не хотела быть, за то, что я родилась в таком теле с такой ДНК, которую я не просила, за то, что я не могу измениться. Все семнадцать лет я пыталась стать другой. Пыталась измениться и быть кем-то другим.
Но это никогда не имело никакого значения.
Но тут до меня доходит, что они разговаривают со мной.
— Тебе не за что извиняться…
— Перестань, все в порядке…
Они обе пытаются поговорить со мной, но Сара оказалась ближе.
Я осмеливаюсь заглянуть ей в глаза и вижу, насколько они добрые. Они полны нежности и заботы, такие зеленые и немного щурятся, потому что она улыбается. Она садится справа на краешек моей кровати. Ободряюще похлопывает меня по обнаженной руке у локтя своей перчаткой, ничего не опасаясь. Она не морщится и не вздрагивает. Соня стоит рядом с ней и озабоченно смотрит на меня, как будто она переживает, печалится обо мне, но я не могу долго рассуждать на эту тему, потому что меня отвлекает запах. Комнату наполняет аромат жасмина точно так же, как это было в тот самый первый день, когда я очутилась здесь. Когда мы приехали в «Омегу пойнт». Когда Адам сильно пострадал. Он умирал.
Он действительно был на волосок от смерти, а они спасли его. Вот эти две девушки, которые сейчас находятся прямо передо мной. Они спасли ему жизнь, я а прожила с ними целые две недели, и только теперь до меня по-настоящему доходит, какая же я эгоистка.
Поэтому я пытаюсь поговорить с ними, но уже другими словами.
— Спасибо, — шепчу я.
Я чувствую, как начинаю краснеть, и я снова только удивляюсь своей полной неспособности владеть не только своими чувствами, но и словами тоже. Это просто поразительно, но я и в самом деле не умею добродушно подшутить над собеседником, говорить «ни о чем», болтать о чем-то неважном, чтобы только заполнить паузу, когда становится неловко дальше молчать. У меня нет в запасе набора всяких там «этот самый», «так сказать», которые сами собой гармонично и плавно вплетаются в речь. Я не знаю, как это — употреблять бесчисленные причастия, деепричастия и прочие обороты. Я сама представляю собой конкретное существительное — от начала и до конца.
В голове у меня сейчас возникает так много образов людей, мест, вещей, и я теперь не знаю даже, как из этого всего выкарабкаться. Как начать разговор.
Я хочу довериться им, но мне становится панически страшно.
Но тут я вспоминаю свое обещание, данное Каслу, и еще то, что я дала Кенджи, да сюда еще примешивается волнение за Адама, и, в общем, я решаю рискнуть. Может быть, действительно стоит найти себе нового друга или даже двух. И тогда мне приходит в голову, что было бы замечательно подружиться с девушкой. Такой же, как я сама.

У меня никогда не было подружки.
Поэтому, как только Соня и Сара улыбаются и начинают говорить мне, что они «рады помочь» и «всегда пожалуйста» и что они всегда будут рядом, если мне «захочется поболтать», я отвечаю, что с удовольствием принимаю все их предложения.
Я говорю, что мне это очень приятно.
Что мне очень хотелось бы иметь подружку, с которой всегда можно поболтать.
Может быть. Когда-нибудь.

Глава 12

— А теперь давай переоденем тебя в костюм, — предлагает мне Сара.
Здесь, внизу, воздух холодный и часто сырой, зимние ветра безжалостны. Они обдувают тот мир наверху, заставляя его подчиняться себе. Даже в своем костюме я чувствую прохладу, особенно рано по утрам, особенно сейчас. Соня и Сара помогают мне выбраться из больничной сорочки и надеть мою привычную форму, я же все это время дрожу. Только когда они застегнули молнию, ткань начала реагировать на температуру моего тела, но я все еще очень слаба от долгого лежания в кровати, а потому прилагаю все усилия, чтобы прямо держаться на ногах.
— Мне не нужно кресло-каталка, — в третий раз говорю я Саре. — Спасибо, конечно, я… я оценила вашу заботу… — запинаясь, объясняю я им, — но мне нужно восстановить кровообращение в ногах, я должна твердо стоять на них. — Я действительно должна крепко и уверенно стоять на них. И точка.
Касл и Адам ждут меня в моей комнате.
Соня сказала мне, что, пока я разговаривала с Кенджи, они с Сарой отправились оповестить Касла о том, что я пришла в себя. И теперь они оба там. И ждут меня. В той самой комнате, где я обитаю вместе с Соней и Сарой. И мне так страшно от того, что меня ждет впереди, что я практически забываю дорогу до комнаты. Потому что все то, что мне там скажут, никак не может оказаться добрыми новостями.
— Ты сама не дойдешь туда, — говорит Сара. — Ты вот-вот рухнешь на пол…
— Со мной все в порядке, — настаиваю я и пытаюсь улыбнуться. — В самом деле я отлично себя чувствую и могу продержаться на ногах сколько угодно, если, конечно, встать у стеночки. Я уверена в том, что как только начну двигаться, то сразу приду в норму.
Соня и Сара обмениваются взглядами, потом внимательно изучают меня.
— Как твоя рука? — одновременно интересуются они.
— Хорошо, — отвечаю я, на этот раз с большей долей честности. — Гораздо лучше. Спасибо вам огромное.
Ранки почти зажили, и я даже могу сейчас шевелить пальцами. Я изучаю новую тонкую повязку, наложенную мне на кисть руки. Девушки объяснили мне, что самые серьезные повреждения оказались внутренними. Похоже, мне удалось травмировать именно те невидимые кости в своем организме, которые отвечают за мое проклятие мой «дар».
— Все в порядке. Пошли, — говорит Сара, качая головой. — Мы проводим тебя до комнаты.
— Нет… пожалуйста… я сама… — Я еще пытаюсь протестовать, но они уже хватают меня за руки, а я слишком слаба, чтобы им сопротивляться. — В этом нет никакой необходимости…
— Не смеши нас, — хором реагируют девушки.
— Но я не хочу причинять вам таких хлопот…
— Не смеши нас, — вторят они сами себе.
— Я… на самом деле… — Но они уже выводят меня из комнаты в коридор, и я почти безропотно ковыляю между ними. — Я гарантирую вам, что со мной все в порядке, — последний раз пытаюсь я отговориться. — На самом деле.
Соня и Сара обмениваются многозначительными взглядами, потом смотрят на меня. В их глазах нет никакой злости или недовольства. Но между нами тремя повисает какая-то неловкая тишина, когда мы начинаем свое путешествие по коридорам подземелья. Я замечаю людей, идущих навстречу, и тут же опускаю голову ниже. Сейчас я не хочу никому смотреть в глаза. Я даже представить себе не могу, что они уже слышали о тех разрушениях, которые я учинила. Я знаю, что сумела подтвердить самые жуткие слухи о самой себе.
— Они боятся тебя только потому, что совсем тебя не знают, — тихо сообщает мне Сара.
— Это точно, — добавляет Соня. — Мы знаем тебя чуточку больше, но уже уверены в том, что ты потрясающая девчонка.
Я густо краснею, снова удивляясь тому, почему, когда я смущаюсь, у меня возникает такое чувство, будто в моих жилах течет ледяная вода. Как будто все мои внутренности замерзли, хотя вместе с тем кожа становится слишком уж горячей.
Ненавижу это.
Ненавижу это чувство.
Соня и Сара резко останавливаются.
— Вот мы и пришли, — хором произносят они.
Я поднимаю голову и вижу, что мы действительно стоим перед нашей спальней. Я пытаюсь освободиться от их рук, но они не дают мне это сделать. Настаивают, что сами лично должны убедиться в том, что я благополучно зайду внутрь.
Я остаюсь с ними.
И стучусь в свою собственную комнату, потому что точно не знаю, что именно я должна сейчас делать.
Один удар.
Второй.
Я жду несколько секунд, когда сама судьба ответит мне, и в это время реально ощущаю полную поддержку Сары и Сони, стоящих рядом со мной. Они одобряюще улыбаются мне, стараясь прибавить мне сил. Они готовы сейчас предложить мне все, чем обладают сами, потому что знают, что мне сейчас предстоит столкнуться с чем-то таким, отчего я точно не буду счастлива.
От одной этой мысли о них я уже счастлива.
Хотя всего на какой-то миг.
Потому что понимаю, вот что, оказывается, значит иметь друзей.

— Мисс Феррарс.
Касл чуточку приоткрывает дверь, но я уже успеваю разглядеть его лицо. Он кивает мне. Смотрит вниз на мою искалеченную руку. Потом снова на лицо.
— Очень хорошо, — он говорит, видимо, самому себе. — Хорошо, хорошо. Я счастлив видеть, что вам уже лучше.
— Да, — умудряюсь выдавить я. — С… спасибо. Я…
— Девушки, — обращается он к Соне и Саре, приветливо улыбаясь, — спасибо за все, что вы сделали. Теперь я все беру на себя.
Они кивают. Еще раз сжимают мне руки и отпускают, и я покачиваюсь, но всего секунду, и тут же восстанавливаю равновесие.
— Все в порядке, — пытаюсь я убедить их, замечая, что они готовы снова ринуться мне на помощь. — Все будет хорошо.
— Заходите, — говорит мне Касл.
И я послушно следую за ним.

Глава 13

Одна двухъярусная кровать у одной стены.
Одна односпальная кровать у противоположной стены.
Это все, из чего состоит обстановка комнаты.
И еще здесь Адам, он сидит на моей односпальной кровати, уперев локти в колени и спрятав лицо в ладони. Касл плотно закрывает за нами дверь, и Адам вздрагивает. И вскакивает со своего места.
— Джульетта, — говорит он, но смотрит сейчас не мне в глаза, а на меня целиком. Его взгляд скользит по моему телу, как будто он хочет убедиться, что я по-прежнему жива и здорова, что все у меня невредимо — руки, ноги и все остальное. И только когда он начинает рассматривать мое лицо, встречает мой взгляд. Я вступаю в синее море его глаз, ныряю и сразу тону. Я чувствую себя так, словно кто-то с силой ударил меня по легким и разом лишил всего запаса кислорода.
— Пожалуйста, присаживайтесь, мисс Феррарс. — Касл жестом указывает на нижний ярус кровати близнецов, где спит Соня, как раз напротив Адама. Я медленно прохожу туда, стараясь не демонстрировать свое неважное самочувствие, так как у меня кружится голова и меня слегка подташнивает. Но слишком уж часто вздымается и опускается моя грудь.
Я кладу руки на колени.
Присутствие Адама в комнате я ощущаю как самый настоящий груз на своей груди, но предпочитаю в данный момент рассматривать свою повязку, изучая бинт, стягивающий костяшки моих пальцев правой руки. Это потому, что я трушу и не в силах поднять голову. Я не хочу ничего, а только подойти к нему, и пусть он обнимет меня и вернет те недолгие моменты блаженства, которые я успела испытать за всю свою жизнь. Но что-то при этом гложет меня изнутри, скребет душу и подсказывает, что тут что-то не так и будет лучше, если я останусь там, где нахожусь сейчас.
Касл занял место между нами и встал там как вкопанный между мной и Адамом. Он уставился на стену, сложив руки за спиной. Он начинает говорить, голос его ровный и негромкий:
— Я очень, очень разочарован вашим поведением, мисс Феррарс.
Жаркий ужасный стыд ползет вверх по моей шее и заставляет меня опустить голову еще ниже.
— Простите, — еле слышно шепчу я.
Касл набирает в легкие воздух. Медленно выдыхает.
— Я должен быть откровенен с вами, — говорит он, — и признаться, что я еще не готов обсуждать происшедшее. Я все еще сильно расстроен и не могу спокойно обсуждать это событие. Вы повели себя, — продолжает он, — по-детски. Эгоистично. Бездумно! Те разрушения, которые вы вызвали, — это же годы работы, которые ушли на строительство лаборатории… Я даже не могу начать объяснять вам, что… — Он замирает на полуслове и шумно сглатывает. — Это будет предметом для разговора, — четко произносит он, — в другой раз. И наверное, мы будем беседовать с вами наедине. Но сегодня я пришел сюда потому, что об этом попросил мистер Кент.
Я поднимаю голову. Смотрю на Касла. Смотрю на Адама.
Адам выглядит так, как будто ему хочется сбежать отсюда.
Я решаю, что ждать дальше невозможно.
— Вы узнали что-то о нем, — говорю я, и это скорее не вопрос, а констатация факта. Потому что других причин просить Касла присутствовать здесь у Адама быть не может.
Что-то ужасное уже произошло. Что-то ужасное вот-вот произойдет.
Я это чувствую.
Адам внимательно смотрит на меня не моргая, его руки, стиснутые в кулаки, вжимаются ему в бедра. Он нервничает, он испуган. Я не знаю, что еще делать, как только смотреть на него. Я не знаю, как его успокоить и подбодрить. Я даже не знаю, как мне сейчас улыбнуться. Я чувствую себя так, как будто попала в чужую историю, совершенно меня не касающуюся. Это чья-то чужая жуткая судьба.
Касл медленно кивает.
И говорит:
— Да. Да, мы действительно обнаружили одну весьма интригующую способность у мистера Кента. — Он подходит к стене и прислоняется к ней. Теперь мне становится хорошо видно Адама. — Кажется, мы теперь понимаем, почему он может дотрагиваться до вас, мисс Феррарс.
Адам отворачивается, прижимает один кулак к губам. Мне даже кажется, глядя на этот кулак, что руки у него дрожат, но в любом случае его состояние сейчас куда лучше моего. Потому что у меня все внутри переворачивается, голова горит, страх сжимает горло, грозя задушить меня насмерть. Плохие новости ничего не требуют взамен.
— И что же это такое? — Я уставилась в пол и считаю камни, звуки, трещины, и ничего не происходит.
1
2, 3, 4
1
2, 3, 4
1
2, 3, 4
— Он… может… нейтрализовать разные действия, — говорит мне Касл.
5, 6, 7, 8, миллион раз я моргаю в полном замешательстве. Все мои числа обрушиваются на пол, складываясь, вычитаясь, умножаясь и делясь одновременно.
— Что?! — спрашиваю я.
Это какая-то не совсем обычная новость. Потому что эта новость совсем не кажется ужасной.
— Это открытие было сделано совершенно случайно, — объясняет Касл. — Нам не везло в обычном тестировании, которые мы проводим. Но потом как-то раз, когда я тренировался, мистеру Кенту понадобилось привлечь мое внимание к себе. И он дотронулся до моего плеча.
Подожди, сейчас начнется.
— И вдруг… — говорит Касл и шумно набирает в легкие воздух, — я не смог выполнить очередное упражнение. Это было, как будто… как будто кто-то перерезал какой-то стержень внутри меня. И я сразу это почувствовал. Ему потребовалось мое внимание, и он неумышленно отключил мои способности, чтобы перенаправить внимание на себя. Это было не похоже ни на что такое, что мне приходилось когда-либо испытывать. — Он покачивает головой. — Теперь мы работаем с ним над тем, как научить его контролировать эту способность. И вот еще что, — возбужденно добавляет Касл, — мы хотим, чтобы он умел использовать этот дар, когда это потребуется. Понимаете, мистеру Кенту не нужно даже иметь контакт с открытой кожей. Я, например, был одет в блейзер, когда он коснулся моего плеча. А это может означать, что он уже использует свои способности по собственному желанию. Ну, немножко. И я верю, что после нашей кропотливой работы он сможет развить свои способности и дальше.
Я не могу понять, что же все это означает.
Я пытаюсь встретить взгляд Адама. Я хочу, чтобы он сам рассказал мне все это, но он на меня не смотрит. Он ничего не говорит, а я ничего не понимаю. Похоже, это не такие уж плохие новости. Наоборот, звучит обнадеживающе, а такого быть не может. Я поворачиваюсь к Каслу:
— Значит, Адам может нейтрализовать силу другого человека, вернее, его дар, или как там это еще называется — он может это остановить? Так сказать, отключить?
— Похоже, что так, да.
— А вы проверяли это еще на ком-нибудь?
Касл выглядит обиженным:
— Конечно, проверяли. Мы проверяли это на всех одаренных членах «Омеги пойнт».
Но что-то тут все равно не стыкуется.
— А как же насчет того, когда мы только приехали сюда? — спрашиваю я. — Он был сильно травмирован. А девушки его вылечили. Почему он не отключил их способности в таком случае?
— А, вы об этом, — понимающе кивает Касл. Прокашливается. — Да. Вы весьма сообразительны, мисс Феррарс. — Он начинает расхаживать по комнате. — Это сложно объяснить, но мы постарались, и у нас получилось. После долгих исследований мы поняли, что такие способности являются… чем-то вроде защитного механизма. Причем такого, каким он сам пока что управлять никак не может. Это нечто такое, что работало, как говорится, на автопилоте всю его жизнь. Даже если учесть, что этот дар предназначен лишь для того, чтобы нейтрализовать способности других людей, причем только сверхъестественные способности. Если существует некий риск, если для мистера Кента возникает потенциальная опасность, в любой ситуации, где его тело находится в напряжении и чувствует угрозу или риск получить травму, эта его уникальная способность включается автоматически.
Он останавливается. Смотрит на меня. Долго и пристально.
— Например, когда вы встретились с ним впервые, мистер Кент был рядовым и находился на службе. Он прекрасно сознавал, что в данных условиях он постоянно потенциально подвергался риску. Вот почему вместе с этим его способность не отключалась, мы называем такое состояние «электрикум». Этим термином мы обозначаем, что наша энергия постоянно начеку, она готова среагировать на меняющуюся обстановку в любой момент. — Касл сует руки в карманы своего блейзера. — Дальнейшие условия показали, что в состоянии «электрикума» температура тела у него повышается — примерно на два градуса выше нормы. Такое повышение температуры показывает, что он тратит энергии намного больше, чем в обычной ситуации. Короче говоря, — подытоживает Касл, — это постоянное напряжение выматывает его. Ослабляет его защитную реакцию, иммунную систему и самоконтроль.
У него повышается температура.
Вот почему Адам всегда казался мне таким разгоряченным, когда мы с ним находились один на один. Вот почему он всегда выглядел напряженным, когда оставался со мной. Его способности сражались с моими. Его энергия работала на то, чтобы каким-то образом рассеивать мою.
Постоянное напряжение выматывает его. Ослабляет его защитную реакцию.
Так вот оно что.
Боже.
— Ваши личные отношения с мистером Кентом, — говорит Касл, — по правде говоря, меня совершенно не касаются. Но из-за уникальности вашего дара мне они были интересны с чисто научной точки зрения. Но вы должны знать, мисс Феррарс, что, хотя развитие событий восхищает меня, я никакого удовольствия от всего этого не получаю. Вы дали мне понять, что я вам также не слишком интересен, но, поверьте мне, что меня никогда бы не порадовали те неприятности, которые пришлись на вашу долю.
Мои неприятности.
Мои неприятности, эти безрассудные твари, как всегда, вспоминаются в разговоре в последнюю очередь.
— Прошу вас, — шепчу я, — пожалуйста, расскажите мне, что это за неприятности. Существует какая-то серьезная проблема, да? Что-то не так? — Я смотрю на Адама. Но он не глядит на меня, он по-прежнему изучает стену. Он смотрит куда угодно, только не на меня, и я встаю с кровати, чтобы привлечь его внимание. — Адам? Тебе об этом что-нибудь известно? Ты понимаешь, о чем он говорит? Пожалуйста…
— Мисс Феррарс, — поспешно перебивает меня Касл, — я умоляю вас, присядьте. Я понимаю, вам будет нелегко принять все то, что я вам скажу, но вы должны все спокойно выслушать. Я сам попросил мистера Кента молчать до тех пор, пока я не объясню вам суть дела до конца. Кто-то обязан донести до вас данную информацию и сделать это спокойно и рационально, и я побоялся, что у него это может не получиться. — Касл шумно выдыхает и продолжает: — Вы сами чуть раньше задали очень умный вопрос о том, каким образом мистер Кент смог взаимодействовать с нашими близнецами-девушками, когда он впервые появился здесь. Но с ними совсем другой случай, — говорит Касл. — Он был слишком слаб и сознавал то, что ему требуется немедленная помощь. Его тело не могло — и, что более важно, — не стало бы отказываться от срочного вмешательства медиков. Он был уязвим тогда, а потому беспомощен и не смог бы защищаться, даже если бы того сам захотел. Когда его привезли сюда, его энергия была истощена до предела. Здесь он почувствовал себя в безопасности и искал посторонней помощи. Его тело на время оказалось вне опасности, а потому он ничего не боялся, и его способность, если можно так выразиться, в тот момент не была приведена в состояние боевой готовности для проведения стратегической обороны. — Касл смотрит на меня. Прямо в глаза. — У мистера Кента уже начались похожие проблемы с вами.
— Что? — Я беспомощно хватаю ртом воздух.
— Боюсь, он пока что не умеет управлять своими способностями. Мы надеемся исправить это, во всяком случае очень на это надеемся. Однако на это уйдет немало времени, огромное количество энергии, умение сосредоточиваться…
— Что вы имеете в виду? — слышу я собственный голос, полный самого настоящего панического страха. — Что значит, у него «уже начались проблемы» со мной?
Касл вздыхает:
— Похоже на то… что, когда он находится с вами, он слабеет. Чем больше времени он проводит в вашем обществе, тем меньше он чувствует угрозу опасности. И чем… ближе вы становитесь друг другу, — продолжает Касл, и я чувствую, как неуютно становится ему с каждой минутой, — тем меньше становится его контроль над собственным телом. — Пауза. — Он слишком открыт, слишком уязвим в это время. И случались моменты, когда его защитный дар отключался, и он ощущал вполне реальную боль, связанную с вашим прикосновением.
Вот оно что.
Моя голова будто слетает с плеч, падает на пол и раскалывается, а мозги растекаются во все стороны, а мне все равно, мне наплевать, я продолжаю сидеть вот тут. Я убита, сражена, я онемела. И еще перед глазами все плывет куда-то.
Мне страшно.
Адам теряет свой иммунитет.
Адаму нужно работать, чтобы научиться защищаться от меня, и я постоянно истощаю запас его сил и энергии. Из-за меня он слабеет, ему становится плохо. И если он снова сорвется. Если он забудет. Если он совершит ошибку или перестанет сосредоточиваться или, наоборот, сфокусируется на том, что его дар управляет моими способностями, тогда что может произойти…
Я могу навредить ему.

Я могу убить его.

Глава 14

Касл пристально смотрит на меня.
И ждет моей реакции.
У меня в мозгу и во рту какая-то каша, и я никак не могу ее выплюнуть, чтобы связать слова в предложение.
— Мисс Феррарс, — бросается он мне на помощь, — мы работаем с мистером Кентом, чтобы помочь ему научиться управлять своими способностями. Он будет тренироваться — так же, как и вы сами, — чтобы полностью понять, кто он такой, чтобы лучше разобраться в себе и своих возможностях. На это уйдет какое-то время, только потом мы сможем быть уверены, что он с вами будет в полной безопасности. Но в итоге все будет хорошо, могу вас уверить…
— Нет. — Я решительно поднимаюсь со своего места. — Нет-нет-нет-нет. — Я отхожу в сторону. — НЕТ.
Я смотрю на свои ноги и руки, и на стены, и мне хочется кричать. Мне хочется бежать. Мне хочется упасть на колени. Мне хочется проклясть весь мир, потому что он проклял меня, потому что он измучил меня, и вот теперь у меня забирают то единственное хорошее, что мне удалось узнать, и я, пошатываясь, бреду к двери, ищу выход, ищу спасение от этого кошмара, которым является моя жизнь.
— Джульетта, пожалуйста…
Голос Адама заставляет мое сердце остановиться. Я усилием воли поворачиваю свое тело. Чтобы увидеть его.
Но как только мы встречаемся взглядами, он закрывает рот. Он тянет ко мне руку, пытаясь остановить меня с расстояния в три метра, а мне хочется смеяться и плакать одновременно, наблюдая все это сумасшествие.
Он не коснется меня.
Я не позволю ему касаться себя.
Никогда больше.
— Мисс Феррарс, — негромко произносит Касл, — я понимаю, вам сейчас трудно будет все это переварить, но я уже сказал вам, что такое положение вещей не будет длиться вечно. С учетом постоянных тренировок…
— Когда ты касаешься меня, — спрашиваю я Адама срывающимся голосом, — это для тебя усилие? Это тебя изматывает? Это постоянно вытягивает из тебя энергию, и тебе приходится постоянно сражаться со мной, то есть с тем, что я представляю собой?
Адам пытается что-то ответить. Он хочет что-то сказать, но в результате не произносит ни слова. И эти невысказанные вслух мысли для меня хуже всего.
Я резко поворачиваюсь к Каслу.
— Вы же именно про это говорили, да? — Мой голос еще больше дрожит, еще немного, и польются слезы. — Что он использует свою энергию для того, чтобы нейтрализовать мою, и если он забудет об этом — если о-отвлечется и будет с-слишком уязвимым, — то я причиню ему боль — вернее, я уже причиняла ему боль…
— Мисс Феррарс, прошу вас…
— Просто ответьте мне на вопрос!
— Ну… да, — говорит он, — пока что по крайней мере это все, что нам известно…
— О Боже! Я… я не могу… — Я опять пытаюсь добраться до выхода, хотя ноги у меня еще слишком слабые, голова кружится, перед глазами все плывет, и мир для меня потерял все свои цвета. В этот момент я чувствую, как знакомые руки обхватывают меня за талию и тянут назад.
— Джульетта, — быстро говорит он, — прошу тебя, нам с тобой надо поговорить об этом…
— Отпусти меня. — Мой голос почти не слышен. — Адам, пожалуйста, я не могу…
— Касл, — перебивает меня Адам, — как вы считаете, можно нам поговорить вдвоем?
Тот вздрагивает.
— Конечно, — отвечает он, правда, не сразу. — Конечно, да-да, разумеется. — Идет к двери. Останавливается. — Я буду… ну да. Верно. Вы знаете, где меня найти, когда закончите беседу. — Он кивает нам обоим, напряженно улыбается мне и выходит из комнаты. Дверь за ним закрывается с щелчком, то есть мы остаемся заперты изнутри.
— Адам, пожалуйста, — говорю я и ненавижу себя за эти слова, — отпусти меня.
— Нет.
Я чувствую его дыхание у себя на затылке, и меня просто убивает такое положение, я не могу находиться так близко к нему. Меня убивает одна мысль о том, что теперь мне придется заново выстраивать стены, которые я так непредусмотрительно уничтожила, как только он снова вернулся в мою жизнь.
— Давай поговорим обо всем этом, — предлагает он. — Не уходи никуда. Пожалуйста. Просто поговори со мной.
Я застываю на месте.
— Пожалуйста, — повторяет он на этот раз еще мягче, и вся моя решительность куда-то испаряется, оставляя меня в комнате.
Я следую за ним к кроватям. Он садится на одну, я выбираю себе противоположную.
Он пристально смотрит на меня. Глаза у него такие усталые и одновременно напряженные. Он выглядит так, как будто недоедает и не спал уже несколько недель. Он еще колеблется, облизывает губы, плотно сжимает их и только после этого начинает говорить:
— Прости, я виноват. Я ничего тебе не рассказывал. Но я не хотел ничем тебя расстраивать.
И мне хочется рассмеяться и смеяться до тех пор, пока слезы не растворят меня полностью.
— Я понимаю, почему ты мне ничего не говорил, — шепчу я. — Здесь все ясно. Ты хотел избежать вот этого всего. — Я вяло обвожу рукой комнату.
— Ты на меня не злишься? — В его глазах так много надежды. Он выглядит так, как будто ему хочется встать и подойти ко мне. Мне приходится поднять руку, чтобы жестом остановить его.
Улыбка на моем лице тоже буквально убивает меня.
— Как я могу на тебя злиться? Ты перенес настоящие пытки там, внизу, чтобы выяснить, кто ты такой и на что способен. А вот теперь терзаешься, чтобы найти способ все это уладить.
Похоже, эти слова звучат для него как облегчение.
Ему легче, но он смущен, и ему страшно казаться счастливым в такой момент.
— Но все равно с тобой что-то не так, — замечает он. — Ты же плачешь. Почему ты плачешь, если ты совершенно не расстроилась?
На этот раз я смеюсь в самом прямом смысле. Вслух и достаточно громко. Я хохочу в истерике, хохочу до икоты, и мне хочется умереть, и я в полном отчаянии.
— Потому что я была полной идиоткой, когда решила, что все со мной может быть иначе, — говорю я. — Я почему-то думала, что тебе попросту повезло. Я почему-то возомнила себе, что моя жизнь может стать гораздо лучше той, что была раньше, что я сама могу стать намного лучше. — Я хочу еще что-то сказать, но вместо этого прижимаю ладонь ко рту, словно я сама не могу поверить в то, что сейчас скажу. Я силой заставляю себя проглотить камень, откуда-то взявшийся у меня в горле. Потом бессильно опускаю руку. — Адам, — на этот раз голос мой звучит хрипло, — ничего не получится.
— Что? — Он застыл на месте, широко раскрыв глаза, его грудь взволнованно вздымается и опускается. — О чем ты?
— Ты не можешь касаться меня, — говорю я. — Ты не можешь касаться меня, и я уже причинила тебе достаточно боли, поэтому…
— Нет… Джульетта… — Адам поднимается, вот он стоит на коленях, вот добирается до меня и тянется к моим рукам, и мне приходится резко отдернуть их, потому что мои перчатки были повреждены там, внизу, в исследовательских лабораториях, и теперь мои кисти обнажены.
А это опасно.
Адам смотрит, как я быстро прячу руки за спину так, как будто я только что дала ему пощечину.
— Что ты делаешь? — спрашивает он, не глядя на меня. Он не сводит глаз с моих рук. И почти не дышит.
— Я не могу так с тобой поступать. — Я отчаянно мотаю головой. — Я не хочу быть причиной того, что тебе приходится терпеть боль или слабеть, и я не хочу, чтобы ты постоянно волновался, думая о том, что я могу совершенно случайно, непреднамеренно убить тебя…
— Нет, Джульетта, послушай меня. — Он в отчаянии, он поднял взгляд и теперь ищет мой. — Я тоже сильно волновался, понимаешь? Я очень сильно волновался. На самом деле. Я думал — я думал, что, может быть, ну, не знаю, я думал, что все будет плохо или что у меня вообще ничего не получится, но потом я поговорил с Каслом. Я поговорил с ним и все ему объяснил, и тогда он сказал, что мне просто надо научиться управлять своими способностями. Я научусь включать и выключать свой дар…
— Кроме тех моментов, когда ты со мной? Кроме того времени, которое мы проводим вместе…
— Нет — почему? Нет, наоборот, особенно тогда, когда мы с тобой вместе!
— Когда ты трогаешь меня… когда ты со мной… это отнимает у тебя физические силы! У тебя начинается самая настоящая лихорадка, когда мы вместе, Адам, ты сам это осознаешь? Ты заболеваешь просто оттого, что пытаешься бороться со мной…
— Ты меня не слышишь… пожалуйста, я же говорю тебе, я научусь управлять всем этим…
— Когда? — спрашиваю я и почти физически слышу, как крушатся мои кости, одна за одной.
— Что? Что ты имеешь в виду? Я учусь этому, я уже учусь…
— И как проходят занятия? Тебе это легко дается?
Он закрывает рот, но продолжает смотреть на меня. Он борется со своими эмоциями, старается казаться хладнокровным, хотя самообладание давно покинуло его.
— Что ты пытаешься мне сказать? — наконец, спрашивает он. — Ты что же… ты… — он тяжело дышит, — ты разве не хочешь, чтобы я продолжал эту работу?
— Адам…
— Что ты хочешь мне сказать, Джульетта? — Он встал со своего места и дрожащей рукой провел по волосам. — Ты… разве ты не хочешь быть со мной?
Я тоже вскакиваю с кровати и начинаю часто-часто моргать, чтобы избавиться от слез, выступивших на глаза. Мне очень хочется броситься навстречу ему, но я не могу сейчас даже шевельнуться. Голос у меня дрожит и срывается, когда я начинаю говорить:
— Конечно, я хочу быть с тобой.
Он опускает руку. Он смотрит на меня так открыто, таким нежным взглядом, но при этом он крепко стиснул зубы и напряг все мышцы, его грудь взволнованно вздымается и опускается, так тяжело он сейчас дышит.
— Тогда что же сейчас происходит? Я же вижу, что-то происходит, и мне кажется, что тут не все в порядке. — Голос у него срывается. — Не совсем в порядке, Джульетта, как раз наоборот, совсем не в порядке, а мне так хочется обнять тебя…
— Но я не хочу причинять тебе боль…
— Ты не причинишь мне боли, — говорит он и оказывается рядом со мной, он смотрит на меня и молит: — Я клянусь. Все будет хорошо… нам будет хорошо… Я уже работал над этим, и теперь я стал сильнее…
— Это слишком опасно, Адам, прошу тебя. — Я сама уговариваю его и потихоньку отхожу, отчаянно вытирая слезы, которые струятся у меня по щекам. — Так тебе будет лучше. Тебе лучше держаться от меня подальше…
— Но я этого не хочу, ты не спрашиваешь меня, чего же хочу я сам, — говорит он, следуя за мной, а я пытаюсь уклониться от него. — Я хочу быть с тобой, и мне плевать на то, что это может быть трудно. Мне все равно, если даже для этого придется много работать, потому что отношения и не должны быть простыми, Джульетта. Это работа. Это работа каждый день. И да, конечно, это сложно, это действительно очень сложно, но я готов трудиться день и ночь, и мне все равно. Я все равно хочу этого. Я все равно хочу тебя.
Я попала в ловушку.
Я зажата между ним и стеной, и мне некуда больше идти, но мне и не хочется никуда идти, даже если бы путь для меня был открыт. Я не хочу сражаться дальше, хотя внутри что-то подсказывает мне, вернее, кричит во весь голос, что так вести себя неправильно, что нельзя быть такой эгоисткой и позволить ему быть с собой, если это все равно приведет к тому, что я причиню ему страшную боль. Но он смотрит на меня, смотрит так, как будто я сейчас убиваю его, и тогда я понимаю, что причиню ему куда более сильную боль, если буду пытаться полностью отстраниться от него.
Меня трясет. Я отчаянно хочу его, сильнее, чем когда-либо, но теперь я знаю наверняка, что то, чего я хочу, придется ждать. И мне очень не нравится то, что все должно быть именно так. Мне это так не нравится, что хочется кричать во все горло.
Но может быть, нам стоит попробовать.
— Джульетта… — Голос Адама стал хриплым, но вместе с тем полным чувств. Его руки обхватывают мою талию и немного дрожат, словно он ожидает моего разрешения. — Пожалуйста…
И я не протестую.
Он сейчас тяжело дышит, наклоняется ко мне и упирается лбом мне в плечо. Потом перемещает ладони мне на живот, и они медленно скользят вниз по моему телу, так медленно, что я начинаю задыхаться.
Потом в моем организме происходит самое настоящее землетрясение, сдвиг тектонических плит от паники до наслаждения, а его пальцы не спеша двигаются вокруг моих бедер, вверх по спине, по плечам и снова вниз по рукам. У запястий он ненадолго останавливается. Здесь кончается ткань и начинается моя кожа.
Но он набирает в легкие воздух.
И берет меня за руки.
На какой-то момент меня как будто парализует. Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь обнаружить признаки того, что ему больно, что он почувствовал опасность, но потом мы вдвоем облегченно выдыхаем, и я вижу, как он пытается улыбнуться. Эта улыбка полна новой надежды, нового оптимизма, и, может быть, все действительно будет хорошо.
Но потом он моргает, и его глаза меняются.
Теперь они становятся как будто глубже. В них отчаяние. И еще голод. Он исследует меня, как будто пытается прочитать слова, выгравированные внутри меня, и я уже чувствую жар его тела, силу его рук, силу его груди, и у меня нет времени остановить его, и вот он уже целует меня.
Левой рукой он поддерживает мою голову, а правая крепко хватает меня за талию. Он прижимает меня плотнее к себе и разрушает в моей голове все рациональные мысли, которые когда-либо в ней зарождались. Этот поцелуй такой глубокий. И сильный. Это словно вступление в ту его часть, которая была мне раньше неведома, и я начинаю хватать ртом воздух еще, и еще, и еще.
Начинается обжигающий дождь, и воздух становится предельно влажным, и градусники ломаются. Свистят чайники, ревут паровые двигатели, и нужно срочно сорвать с себя одежду, чтобы тело обдул легкий ветерок.
Это такой поцелуй, когда все остальное в мире растворяется и больше не существует.
И я понимаю, что не должна была бы делать это. Я понимаю, что все это, наверное, глупо и безответственно, особенно после того, что мы только что услышали и узнали, но все же, чтобы остановить меня или заставить захотеть остановиться, меня придется расстрелять.
Я тяну его за рубашку, цепляюсь за ткань так, как хваталась бы за спасательный круг или жилет или еще что-то такое, что могло бы прикрепить меня к реальности, но он высвобождается, чтобы перевести дыхание. Он сам срывает с себя эту рубашку, швыряет ее на пол, привлекает меня в свои объятия, и мы оба падаем на мою кровать.
Получается так, что я каким-то образом оказываюсь наверху.
Он тянется ко мне только затем, чтобы приблизить к себе, и вот он целует меня в шею, в щеки, а мои руки исследуют его тело, все линии, плоскости, рельеф мышц, и вот он чуть отстраняется, его лоб прижимается к моему, глаза крепко зажмурены, и он говорит:
— Как же такое возможно, что я нахожусь так близко к тебе, но меня убивает то, что ты сейчас все равно где-то очень далеко?
И я вспоминаю, что еще две недели назад обещала ему, что, как только ему будет легче, как только он вылечится, я запомню губами каждый сантиметр его тела.
Я считаю, что сейчас самое время выполнить это обещание.
Я начинаю с губ, перехожу к щекам, подбородку, дальше вниз по шее к плечам и рукам, которыми он обнимает меня. Его пальцы снимают с меня этот костюм, который почти прирос ко мне, словно вторая кожа, а он такой горячий, такой напряженный от усилий оставаться спокойным, но я слышу, как колотится его сердце — слишком, слишком быстро.
Рядом с моим.
Я провожу пальцами по белой птице, летящей на его коже, татуировке, рисунку той невозможной вещи, которую я хочу увидеть в реальной жизни. Эту птицу. Белую птицу с золотым хохолком на голове, напоминающим корону.
Она полетит.
Птицы не летают, так говорят ученые, но история утверждает, что когда-то они летали. И в один прекрасный день я хочу увидеть ее. Я хочу коснуться ее. Я хочу увидеть, как она летит, как и должна летать, чего в моих снах у нее теперь не получалось.
Я опускаюсь ниже, чтобы поцеловать желтый хохолок на ее голове, вытатуированной на груди Адама. Я слышу его неровное дыхание.
— Мне очень нравится твоя татуировка, — говорю я, ловя его взгляд. — Я не видела ее с тех пор, как мы оказались здесь. Я не видела тебя без рубашки с того самого времени, — шепчу я. — Ты спишь без рубашки?
Но Адам отвечает мне странной улыбкой, как будто смеется над какой-то шуткой.
Он поднимает мою руку со своей груди и притягивает меня ближе к себе, так, что мы оказываемся лицом к лицу. Он вынимает заколку из моего хвостика и распускает мне волосы. Каштановые волны спадают с моих ключиц и плеч, и мне так странно, потому что с тех пор как мы прибыли сюда, я ни разу не чувствовала ветерка. Но теперь мне кажется, как будто ветер нашел себе пристанище в моем теле, и теперь вот он просачивается наружу через мои легкие, продувает мне кровь, смешивается с дыханием, и от этого мне становится так трудно дышать.
— Я вообще не могу спать, — говорит он, и его голос такой тихий, что мне приходится напрягать слух. — Мне кажется, это неправильно, что каждую ночь я остаюсь без тебя. — Его левая рука гладит мои волосы, зарывается в них, а правой он обнимает меня всю. — Боже, как же я скучал по тебе, — говорит он, и его слова кажутся хрипловатым шепотом у моего уха. — Джульетта.
И я
вспыхиваю
ярким
пламенем.
Это как будто ты плывешь в потоке сладкого меда, этот поцелуй, это как будто тебя погрузили в золото, этот поцелуй, это как будто я ныряю в океан эмоций и меня несет течением, и я понимаю, что начинаю тонуть, но сейчас ничего не имеет никакого значения. Ни моя рука, которая, кажется, больше не болит, ни эта комната, которая, в общем-то, и не совсем моя, ни эта война, на которой мы должны сражаться, ни мои волнения насчет того, кто я такая, или что я такое, и чем я могу стать в дальнейшем.
Имеет значение только вот это.
Вот это.
Этот момент. Эти губы. Это сильное тело, прижавшееся ко мне, и эти крепкие руки, которые находят способ, чтобы притянуть меня еще ближе. И я знаю, что хочу чувствовать его еще больше, я хочу его всего, я хочу ощущать красоту этой любви кончиками моих пальцев, и ладонями, и каждой клеточкой моего существа.
Я хочу ее всю.
Мои руки запущены в его волосы, и я становлюсь еще ближе, так близко, что мы почти слились, и он отстраняется, чтобы иметь возможность дышать, но я опять притягиваю его к себе, целую его шею, его плечи, его грудь, мои руки перемешаются по его спине, по бокам его туловища. Это просто невероятно — я ощущаю его энергию, невероятную силу, и я чувствую все это, просто находясь рядом с ним, касаясь его, обнимая его вот так. Я оживаю с притоком адреналина, таким мощным и полным эйфории, что мне кажется, будто я молодею и становлюсь непобедимой и неразрушимой…
Я дергаюсь и отскакиваю назад.
Это происходит так быстро, что я не могу удержаться и падаю с кровати, ударяясь головой о каменный пол. Меня ведет из стороны в сторону, и я пытаюсь подняться, я хочу услышать его голос, но до меня доносится только страшный хрип, неровное дыхание, так знакомое мне, и я перестаю что-либо соображать. Я ничего не вижу вокруг, все расплывается перед глазами, но я не могу, я отказываюсь верить в то, что все это происходит в действительности…
— Дж… Джуль… — Он пытается что-то сказать мне. — Я… я не м…

И я падаю на колени.
Пронзительно кричу.
Кричу так, как никогда еще не кричала за всю свою жизнь.

Глава 15

Я считаю все подряд. Четные числа, нечетные числа и кратные десяти. Я считаю каждый «тик» и «так» часов, строчки на листе бумаги и количество промежутков между строчками. Я считаю неровные удары своего сердца я считаю свой пульс и сколько раз я моргнула, и сколько раз надо вдохнуть, чтобы мои легкие насытились кислородом. Я продолжаю это я продолжаю это я считаю вот так я считаю вот так пока это чувство не прекратится. Пока слезы не перестанут течь, пока кулаки не перестанут дрожать, пока сердце не перестанет болеть.
Но чисел мне всегда не хватает.

Адам лежит в медицинском отсеке.
Он находится в медицинском отсеке, и меня попросили не навещать его. Меня попросили дать ему возможность обитать в своем пространстве, дать ему время исцелиться, оставить его, черт возьми, в покое. Он поправится, так сказали мне Соня и Сара. Они попросили меня не волноваться, потому что все будет хорошо, правда. Их улыбки при этом были не такими откровенными и добродушными, как всегда, и я уже начинаю беспокоиться о том, что и они, наверное, начинают видеть мою истинную сущность.
А я — жуткое эгоистичное и одновременное жалкое чудовище.
Я получила то, что хотела. Я знала, что может из этого выйти, но все-таки получила желаемое. Адам не мог этого знать, он не мог сознавать, что это означает — на самом деле пострадать от моих рук. Он оставался в неведении относительно глубины всего этого и жестокой реальности. Он чувствовал только редкие вспышки моей силы, если верить тому, что рассказал мне Касл. Он ощутил на себе незначительные уколы моей силы и сам мог бы отпустить меня, не испытывая полного эффекта от нашего контакта.
Но я-то все отлично понимала.
Я знала, на что способна. Я сознавала весь риск и все равно пошла на это. Я позволила себе забыть обо всем, стать безрассудной, жадной и глупой, потому что я желала того, чем не могла обладать. Мне очень хотелось поверить в волшебную сказку со счастливым концом, где возможно буквально все. Я хотела притвориться, будто я хороший человек, лучше, чем есть на самом деле, но в результате моя сущность раскрылась, и выяснилось, что я и есть самый настоящий кошмар и ужас, как все обо мне думали и говорили.
Мои родители оказались правы, что отделались от меня.
Касл со мной даже не разговаривает.
Но Кенджи все еще ждет, что я появлюсь в шесть утра завтра для того, что мы там собираемся вместе делать, и я, в общем-то, даже благодарна тому, что меня хоть что-то отвлечет. Только жаль, что это произойдет не так скоро. С сегодняшнего дня жизнь у меня станет одинокой, такой, впрочем, как была всегда, и будет лучше всего, если я смогу ее чем-нибудь заполнить.
Надо забыть.
Это полное одиночество угнетает меня все больше и больше. Это отсутствие Адама в моей жизни, это осознание того, что я никогда не познаю тепла его тела, нежности его прикосновения, никогда. Это напоминание того, кто я такая, и что я натворила, и где мое место.
Но я уже смирилась с условиями моей новой реальности.
Я не могу быть вместе с ним. Я не буду с ним. Я не стану рисковать и доставлять ему мучения, не стану рисковать и превращаться в то жуткое создание, которого он всегда боялся, — слишком перепуганное, чтобы прикасаться, обниматься и целовать его. Я не хочу удерживать его от нормальной жизни с кем-нибудь еще, кто не сможет случайно убить его в любой момент.
Поэтому надо вырезать себя из его мира. И его самого из моего мира.
Сейчас все намного сложнее. Очень трудно посвятить себя жизни во льду и пустоте, после того как я узнала жар, стремление, страсть и нежность. И еще удивительное удовольствие от того, что ты можешь дотрагиваться до другого живого существа.
Это унизительно.
А я-то думала, что могу примерить на себя роль обыкновенной девушки, у которой есть такой же обыкновенный парень. Подумала, что смогу прожить простую жизнь, как в тех книжках, которые я в большом количестве читала в детстве.
Это я.
Джульетта, у которой есть мечта.
Одна только мысль о ней приносит мне сплошные огорчения. Как это неприятно сознавать, что я была настолько самонадеянна, что смогла подумать, будто сумею изменить положение дел. Я смотрела в зеркало, и мне действительно даже нравилось это бледное лицо, смотрящее на меня.
Как все это печально.
Я всегда осмеливалась сравнивать себя с принцессой, той самой, которая убегает из дома и находит волшебницу-крестную, а та уже превращает девочку в красавицу с ослепительным будущим. Я цепляюсь за эту мечту, как за надежду, за ниточку, сотканную из бесконечных «может быть» и «а что если». Надо было слушаться родителей, когда они говорили мне, что такие, как я, не имеют права мечтать. Таких, как я, надо уничтожать, вот что моя мама мне говорила.
И я начинаю думать, что они были правы. Я начинаю размышлять над тем, а не лучше ли прямо сейчас закопать меня под землей, но тут же вспоминаю, что, по сути, я уже под землей, и даже лопаты не понадобилось.
Как странно.
Я ощущаю пустоту.
Как будто внутри меня может гулять эхо. Как будто я тот самый шоколадный заяц, которого продают в канун Пасхи, у него внутри ничего нет. Это просто шоколадная оболочка, а внутри — мир из «ничего». Я точно такая же.
Внутри меня пусто.
Здесь меня все ненавидят. Тонкие, почти неуловимые нити дружбы, которые я начала выстраивать, все разрушены. Кенджи от меня устал. Касл разочарован и даже возмущен моим поведением. С тех пор как я сюда приехала, от меня тут одни только неприятности. А человек, единственный, кто сумел попытаться различить во мне что-то хорошее, теперь расплачивается за это своей собственной жизнью.
Тот самый, кто осмелился прикоснуться ко мне.
Ну хорошо, один из двоих.
Я вдруг осознаю, что слишком много стала думать об Уорнере.
Я помню его глаза, его странную доброту и жестокую, рассчитанную до мелочей манеру вести себя. Я помню, как он посмотрел на меня, кода я впервые выпрыгнула из окна, чтобы совершить побег, и еще я помню ужас на его лице, когда я наставила его же пистолет ему в грудь. Теперь я удивляюсь, почему же меня так занимает человек, с которым у меня нет ничего общего, но вместе с тем он так похож на меня.
Интересно, потому что нам придется еще раз встретиться, наверное, это произойдет достаточно скоро. Как же он себя поведет при этой встрече? Я понятия не имею о том, хочет ли он видеть меня живой, особенно после того, как я пыталась убить его. И еще мне непонятно, что может заставить девятнадцатилетнего мужчину мальчишку человека вести такую жалкую и страшную жизнь, но я тут же понимаю, что лгу сама себе. Потому что я сама, наверное, единственная, кто может его понять.
И вот что мне достоверно известно.
Я знаю, что Уорнер — это измученная душа, который, как и я, рос, не зная тепла, дружбы и любви или просто спокойного существования. Я знаю, что его отец является лидером Оздоровления, и он аплодирует сыну за убийства, вместо того чтобы осуждать их. И еще мне известно, что Уорнер понятия не имеет о том, каково это — быть просто нормальным человеком.
Впрочем, я тоже.
Он прожил свою жизнь, чтобы помогать отцу выполнить его задачу — достичь глобального господства на планете, при этом не останавливаясь ни перед чем и не придавая ценности человеческой жизни. У него имеются власть, сила, положение в обществе, которые позволяют ему совершать огромные разрушения, и всем этим он гордится. Он убивает без сожаления и угрызений совести и хочет, чтобы я присоединилась к нему. Он видит меня такой, какая я есть, и рассчитывает, что я буду жить, пользуясь своим потенциалом так, как хочется ему.
А я, запуганная девушка со смертельным прикосновением. Грустная, жалкая девчонка, и нет у меня больше ничего, чем я могла бы быть полезна миру. Ни на что негодная, разве только быть использованной в качестве оружия, орудием пыток, средством для управления людьми. Вот каковы его желания.
Правда, в последнее время я задумываюсь о том, что не так-то уж сильно он и не прав. В последнее время я уже ничего не понимаю, я не верю даже в то, во что старалась верить раньше, и уж меньше всего я понимаю, кто я такая есть. Шепот Уорнера заполняет мне голову, он повторяет снова и снова. Что я могу стать кем-то большим, я могу быть сильнее, я могу стать всем. Я могу стать гораздо более значительной, чем запуганной девочкой.
Он говорит, что мне может принадлежать власть.
И все же я сомневаюсь.
Меня совсем не привлекает та жизнь, которую он мне предлагает. В ней я не вижу никакого будущего. Несмотря ни на что, я продолжаю повторять, что не желаю причинять людям боль. Я хочу совсем не этого. И даже если весь мир меня ненавидит, даже если они никогда не прекратят меня ненавидеть, я никогда не позволю себе мстить невинному человеку. Если я умру, если меня убьют, если я погибну во сне, я буду умирать, зная, что у меня остается хотя бы частица чувства собственного достоинства. Кусочек человечности, который принадлежит мне и находится целиком и полностью под моим контролем. И я не позволю никому отнять его у меня.
Поэтому надо постоянно напоминать себе о том, что Уорнер и я — это как бы два разных слова.
Мы синонимы, но мы при этом совсем не одно и то же.
Синонимы знакомы друг с другом как старые коллеги, как добрые друзья, которые многое вместе повидали на своем веку. Они обмениваются историями, воспоминаниями о своем происхождении, но при этом иногда забывают о том, что, хотя они и похожи, вместе с тем они совершенно разные и, хотя они обладают общими чертами, один из них никогда не станет другим. Потому что тихая ночь и спокойная ночь — совсем не одно и то же, так же как твердый человек и решительный человек или яркий свет и ослепительный свет, потому что то, как эти слова вклиниваются в предложения, может изменять смысл всего сказанного.
Они совсем не одно и то же.
Я всю свою жизнь сражалась за то, чтобы стать лучше. Я сражалась, чтобы стать сильнее. Потому что в отличие от Уорнера я не хочу олицетворять ужас на Земле. Я не хочу причинять людям боль.
Я не хочу использовать свою силу, чтобы калечить кого-то.
Но потом я смотрю на обе руки и отчетливо вспоминаю все то, на что я могу быть способна. Я помню, что я натворила, и я хорошо представляю себе, что еще я в состоянии сделать. Потому что очень сложно сражаться с тем, чем ты не умеешь управлять, а именно сейчас я не могу управлять даже своим собственным воображением, в то время как оно жестоко хватает меня за волосы и увлекает в темноту.

Глава 16

Одиночество — это такая странная штука.
Оно наползает на тебя тихо и спокойно, устраивается рядом с тобой в темноте, гладит тебя по головке, пока ты спишь. Оно обволакивает тебя изнутри, сжимая так крепко, что тебе становится трудно дышать, ты почти не чувствуешь пульса своего сердца, а оно бросается на тебя, добирается до затылка и касается своими губами крошечных волосков сзади на шее. Оно оставляет ложь в твоей душе, лежит рядом с тобой по ночам, высасывает свет из всех уголков. Оно твой постоянный спутник, оно жмет тебе руку лишь для того, чтобы дернуть тебя вниз как раз в тот самый момент, когда ты стараешься подняться.
Ты просыпаешься утром и размышляешь над тем, кто же ты такой на самом деле. Тебе не удается заснуть ночью, и ты лежишь на кровати и трясешься. Тебя гложут сомнения-сомнения-сомнения:
надо
или не надо
а стоит ли
почему нет
И даже когда ты готов отпустить. Когда ты готов освободиться. Когда ты готов стать совершенно новым и совсем другим. Одиночество — твой старый друг, оно стоит рядом с тобой в зеркале, смотрит тебе в глаза и бросает тебе вызов — попробуй-ка прожить теперь без него. Ты не находишь слов, чтобы бороться с самим собой, чтобы воевать со словами, повторяющимися снова и снова, — ты еще недостаточно готов, недостаточно силен, недостаточно, а достаточно не будет никогда.
Одиночество — горький и никудышный компаньон.
Иногда бывает так, что оно так и не отпускает тебя всю жизнь.

— Приве-е-ет!
Я моргаю, хватаю ртом воздух и увертываюсь от пальцев, щелкающих у меня перед лицом. В тот же миг знакомые каменные стены «Омеги пойнт» начинают вырисовываться перед моими глазами, возвращая меня из мечты в реальность. Я резко разворачиваюсь.
Передо мной стоит Кенджи и смотрит на меня в упор.
— Что такое? — Я бросаю на него испуганный взгляд и нервно сжимаю и разжимаю пальцы. Мне хочется закрыть их чем-нибудь. В моем костюме не предусмотрены карманы, а перчатки спасти не удалось после того случая в исследовательских лабораториях. Взамен них мне пока что еще ничего не выдали.
— Ты слишком рано, — говорит Кенджи, чуть склонив голову, рассматривая меня с удивлением и любопытством.
Я только пожимаю плечами и стараюсь спрятать лицо. Мне не хочется сознаваться в том, что я почти не спала в эту ночь. С трех часов я уже бодрствовала, к четырем оделась и была полностью готова к занятиям. Мне до смерти хотелось найти этому какое-нибудь оправдание, никак не связанное с тем, о чем я только что размышляла.
— Я не могла дождаться утра, — откровенно вру я. — Чем же мы сегодня будем заниматься?
Он чуть покачивает головой. Щурится, глядя куда-то за мое плечо, и говорит, обращаясь ко мне:
— Ты… кхм, — тут он прокашливается, — ты сама в порядке?
— Да, конечно.
— Точно?
— Что?
— Нет, ничего, — быстро отвечает он. — Просто… знаешь что. — Он как бы невзначай раскованным жестом в воздухе обводит мое лицо. — Ты неважно выглядишь, принцесса. Ты сейчас похожа на ту, какой ты была в тот самый первый день, когда вышла вместе с Уорнером еще там, на базе. Какая-то перепуганная и безжизненная, что ли. И еще, только не обижайся, но мне кажется, что тебе не мешало бы сейчас принять душ.
Я улыбаюсь и делаю вид, будто не замечаю того, как напряглось у меня лицо. Тогда я стараюсь расслабить мышцы плеч, чтобы выглядеть спокойной и собранной.
— Со мной все в порядке, — снова говорю я и опускаю глаза. — Правда. Мне только… немного холодно, тут внизу у вас вообще прохладно, вот и все. И я не привыкла расхаживать без перчаток.
Кенджи кивает, но на меня при этом не смотрит.
— Понятно. Ну что ж. Кстати, с ним все будет хорошо.
— Что? — Я шумно выдыхаю. Дыхание меня всегда выдает.
— С Кентом. — Он поворачивается ко мне. — С твоим парнем. С Адамом. С ним все будет хорошо.
Одно слово, одно простое напоминание о нем вспугивает бабочек, которые заснули у меня в животе, но тут я осознаю, что Адам больше уже не мой парень. Он вообще больше не мой. И не может стать таковым.
И бабочки падают замертво.
Нельзя.
Нам с ним нельзя быть.
— Итак, — слишком уж громко и радостно произношу я, — не пора ли нам приступать? Нам уже надо идти, да?
Кенджи как-то странно смотрит на меня, но никак не комментирует мое предложение.
— Ну да, — соглашается он. — Да-да, конечно, иди за мной.

Глава 17

Кенджи подводит меня к двери, которую я раньше никогда не видела. Эта дверь ведет в комнату, где я тоже еще не бывала.
Внутри слышны какие-то голоса.
Кенджи стучит два раза перед тем, как повернуть дверную ручку, и в следующий момент я уже тону в какофонии звуков. Мы входим в комнату, заполненную людьми, лица которых я раньше видела только издалека, эти люди улыбаются друг другу, но их смех и веселье были всегда недоступны мне. Здесь стоят отдельные парты со стульями, так что в целом помещение напоминает классную комнату. Здесь к стене приделана белая доска рядом с монитором, на котором высвечивается какая-то информация. Я замечаю Касла. Он стоит в углу, настолько погруженный в изучение планшета с зажимом для бумаг, что даже не замечает нашего появления, пока Кенджи громко не здоровается с ним.
Лицо Касла светится радостью.
Я уже раньше замечала, что между ним и Кенджи существует какая-то связь, но теперь становится совершенно очевидно, что Касл проявляет какую-то особую привязанность к Кенджи. Это такое нежное милое чувство, которое, как правило, предназначается для родителей. Мне становится интересно, откуда у них появились именно такие отношения. Как они зародились, где и почему, и что же такого должно было случиться, что настолько сблизило их. Вместе с тем я понимаю, что практически ничего не знаю о людях, обитающих в «Омеге пойнт».
Я оглядываю присутствующих, они увлечены своими занятиями. Здесь присутствуют мужчины и женщины, молодые и среднего возраста, все такие разномастные, всех, как говорится, форм и размеров. Они общаются друг с другом, как члены одной большой семьи, и я, ощущая какую-то непонятную, странную боль в боку, словно во мне протыкают дыры, постепенно сдуваюсь.
Все это напоминает такое состояние, будто я прижалась лицом к стеклу и наблюдаю за всем тем, что происходит где-то очень далеко. Мне хочется стать частью чего-то того, что мне, как я знаю, недоступно. Иногда я забываю, что где-то существуют люди, которые, несмотря ни на что, умудряются до сих пор улыбаться.
Они еще не потеряли надежды.
Я ощущаю какую-то непонятную робость, смущение и даже стыд. При дневном свете мои мысли кажутся такими темными и грустными, и мне хочется притвориться оптимисткой, хочется верить в то, что я все же найду способ жить дальше. И может быть, все получится так, что и у меня тоже появится шанс.
Кто-то пронзительно свистит.
— Внимание всем! — выкрикивает Касл, сложив руки рупором у рта. — Все садятся на свои места, хорошо? Нам надо еще раз скоординировать наши действия. Особенно это важно для тех, кто еще ни разу не участвовал в подобных мероприятиях. Поэтому мне нужно, чтобы вы все на какое-то время успокоились. — Он бегло оглядывает присутствующих. — Вот так. Хорошо. Сейчас садитесь на свои места. Ну или где вам удобнее. Лили, тебе совсем не обязательно… хорошо, пусть будет так. Садись, пожалуйста. Начнем ровно через пять минут, ладно? — Он поднимает ладонь и растопыривает пальцы. — Пять минут.
Я тихо устраиваюсь за ближайшей ко мне партой, стараясь не оглядываться по сторонам. Голова у меня опущена, я рассматриваю структуру дерева прямо перед собой, уставившись на крышку парты, а вокруг меня все тоже начинают рассаживаться по местам. Наконец я осмеливаюсь посмотреть направо. Я вижу блестящие белые волосы, такую же белоснежную кожу и замечаю, что на меня смотрят ясные голубые глаза.
Брендан. Электрический мальчик.
Он улыбается и машет мне двумя пальцами.
Я опускаю голову пониже.
— Эй, привет, — слышу я чей-то голос. — А ты что тут делаешь?
Я резко поворачиваюсь влево и обнаруживаю рядом с собой парня со светлыми волосами и черными пластиковыми очками на крючковатом носу. Ироническая улыбка кривится на бледном лице. Уинстон. Я помню его. Он беседовал со мной, когда я только приехала в «Омегу пойнт». Тогда он сказал, что он психолог. Заодно он является разработчиком моего костюма. И перчаток, которые я испортила.
Мне кажется, он в каком-то смысле гений. Хотя я в этом не уверена.
В данный момент он грызет колпачок своей ручки и внимательно смотрит на меня. Указательным пальцем поправляет очки на переносице. Я вспоминаю, что он задал мне вопрос, и пытаюсь на него ответить.
— Я в общем-то сама не очень это понимаю, — говорю я. — Меня Кенджи сюда привел, но зачем — не сказал.
Уинстон, похоже, ничуть не удивлен. Он закатывает глаза к потолку:
— Вечно он со своими долбаными тайнами. Не понимаю, почему ему так нравится всех держать в неведении. Похоже на то, что он возомнил, будто у него не жизнь, а настоящий детектив или еще что-то в том же духе. Постоянно все драматизирует. Это так раздражает!
Я ума не приложу, что нужно отвечать в подобном случае. Я невольно думаю о том, что Адам, наверное, согласился бы с ним, и сразу начинаю думать снова об Адаме, а потом я
— Да не слушай ты его, — вступает в разговор голос с британским акцентом. Я поворачиваюсь и вижу, что Брендан по-прежнему улыбается мне. — Уинстон рано по утрам всегда немного грубоват.
— Боже. Разве сейчас рано, — спрашивает Уинстон. — Я бы сейчас солдату в пах врезал за чашечку кофе.
— Ты сам виноват в том, что никогда не спишь, приятель, — парирует Брендан. — Ты полагаешь, что три часа сна тебе хватит, чтобы нормально функционировать? Да ты спятил.
Уинстон швыряет свою обгрызенную ручку на парту. Проводит уставшими пальцами по волосам. Стягивает с носа очки и потирает лицо.
— Это все долбаное патрулирование. Каждую ночь, чтобы ее… Что-то тут происходит, обстановка накаляется. Зачем столько солдат тут бродит по ночам? Какого черта им тут понадобилось? Вот мне и приходится постоянно быть начеку…
— О чем ты говоришь? — выпаливаю я, не успев остановиться вовремя. Я уже навострила уши, и мой интерес возрастает с каждой минутой. Новости из внешнего мира — это что-то новое, чего мне пока не представлялось возможным услышать. Касл так усердно принялся за меня, сосредоточившись на моей энергии и бесконечных тренировках, так что я мало что слышала от него, кроме постоянных «у нас заканчивается время», и еще он повторял, что я должна «научиться, прежде чем будет слишком поздно». Но теперь мне важно узнать: неужели дела обстоят еще хуже, чем я могла предполагать?
— Ты имеешь в виду патрулирование? — переспрашивает Брендан и понимающе машет рукой. — Тут все просто. Мы работаем сменно, так? По двое, то есть по очереди, дежурим ночью, — поясняет он. — Большую часть времени это обыденная работа, ничего серьезного, никаких проблем не возникает.
— Но в последнее время все почему-то изменилось, даже странно, — вмешивается Уинстон. — Становится похоже на то, что они действительно разыскивают нас. То есть это уже не просто безумная теория. Они понимают, что мы представляем собой реальную угрозу, и им обязательно нужно выяснить, где же мы все-таки находимся. — Он качает головой. — Но это невозможно.
— Ничего невозможного нет, приятель.
— Но как, черт возьми, они могут нас обнаружить? Мы представляем собой нечто вроде этого долбаного Бермудского треугольника.
— Очевидно, нет.
— Что бы то ни было, но я начинаю беситься, — говорит Уинстон. — Здесь повсюду бродят солдаты, они подошли совсем близко к нам. Мы даже видим их на мониторах камер слежения, — поясняет он, заметив мое смущение. — Но что самое странное, — добавляет он, понижая голос, — так это то, что всякий раз вместе с ними появляется и сам Уорнер. Каждую ночь. Он ходит вокруг них, отдает какие-то приказы, которые я не слышу. И рука у него еще не прошла. Она на перевязи.
— Уорнер? — Я широко раскрываю глаза. — Он там с ними? А это… странно, да?
— Даже очень странно, — подтверждает Брендан. — Он ведь главнокомандующий и правитель Сектора 45. При нормальных условиях он бы послал сюда полковника, если не лейтенанта. Сам он занимается делами на базе, надзирает за своими солдатами. — Брендан качает головой. — Но он немного легкомысленный, раз уж решил рискнуть сам. И проводить столько времени за пределами своего собственного лагеря. Странно, как ему удается выбираться оттуда каждую ночь.
— Это верно, — кивает в знак подтверждения Уинстон. — Именно так. Становится интересно, кого же он там оставляет за главного. Этот парень никому не доверяет. Начать с того, что никто раньше не слышал о том, чтобы он передавал хоть кому-нибудь свои полномочия. Поэтому то, что он покидает базу каждую ночь… — Пауза. — Что-то здесь не складывается. Происходит нечто странное.
— А вам не кажется, — спрашиваю я, ощущая и страх, и отвагу одновременно, — что он целенаправленно кого-то что-то ищет?
— Ну конечно, — выдыхает Уинстон. Чешет нос. — Именно так я и считаю. Только, черт возьми, хотелось бы узнать, что именно он пытается отыскать.
— Очевидно, нас, — говорит Брендан. — Он ищет нас.
Но Уинстона это не убеждает.
— Не знаю, — говорит он. — На этот раз все как-то по-другому происходит. Они искали нас годами, но ничего подобного мы не наблюдали. Никогда они не направляли такое количество солдат для такой миссии. И настолько близко к нам не подбирались.
— Вот это да, — шепчу я, однако не доверяю сама себе и не выдвигаю собственных теорий по этому поводу. Я не хочу думать о том, кого именно Уорнер пытается тут отыскать. И еще все это время я думаю о том, почему эти парни так свободно разговаривают со мной, как будто я уже стала одной из них.
Но я не осмеливаюсь заговорить об этом.
— Да, — говорит Уинстон, снова взяв в руку свою обгрызенную ручку. — Это какое-то безумие. Но как бы там ни было, если мы сегодня не добудем новую партию кофе, лично мне будет фигово.
Я оглядываю комнату. Кофе нигде не видно. Еды, кстати, тоже. Я не понимаю, что все это означает для Уинстона.
— Мы что же, перед занятиями еще будем завтракать?
— Не-а, — отвечает он. — Сегодня мы будем питаться по другому расписанию. Кроме того, у нас будет широкий выбор, когда мы вернемся. И мы первыми будем снимать пробу. По-моему, это единственное преимущество, как мне кажется.
— Вернемся откуда?
— Извне, — поясняет Брендан и откидывается на спинку стула. Он указывает куда-то в потолок. — Мы поднимемся наверх и выйдем наружу.
— Что?! — Я впервые чувствую, как меня охватывает возбуждение. — Правда?
— Ага. — Уинстон снова надевает очки. — Похоже на то, что это будет посвящение тебя в то, чем мы тут занимаемся. — Он кивком указывает куда-то в переднюю часть класса, и я вижу, как Кенджи затаскивает на парту огромный чемодан.
— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я. — Чем вы тут занимаетесь?
— Ну, видишь ли… — Уинстон неопределенно пожимает плечами. Потом складывает руки на затылке. — Большими кражами. Вооруженными грабежами. И тому подобным.
Я начинаю смеяться, но Брендан меня останавливает. Он кладет мне руку на плечо, и я застываю в страхе. Мне кажется, он сошел с ума.
— Нет, он не шутит, — обращается ко мне Брендан. — Я только надеюсь на то, что ты умеешь обращаться с оружием.

Глава 18

Мы выглядим как бездомные.
А значит, как самые обыкновенные гражданские лица. Мы вышли из класса в коридор, и все при этом нарядились в похожие комплекты одежды, поношенные, серо-буроватые и изрядно потрепанные. Каждый из нас по дороге поправляет свой костюм. Уинстон снимает очки, перекладывает в карман пиджака и плотно застегивает пальто. Подбородок у него прикрыт воротником, в который он прячет чуть ли не пол-лица. Лили, одна из наших девушек, оборачивает толстый вязаный шарф вокруг шеи, также заматывая себе рот и нос, и для надежности еще нахлобучивает сверху капюшон длинного плаща. Я вижу, как Кенджи натягивает здоровенные перчатки и поправляет свободные штаны с карманами на бедрах, чтобы его пистолет был не так заметен.
Возле меня со своей одеждой возится Брендан.
Он вынимает из кармана маленькую шапочку и натягивает ее на голову, потом застегивает пальто до самой шеи. Поразительно, как его черная шапочка оттеняет эти голубые глаза, отчего они кажутся еще ярче и пронзительнее, когда он бросает на меня взгляд. Он замечает, что я тоже смотрю на него, и одаривает меня ослепительной улыбкой. Потом бросает мне пару старых перчаток размера на два больше, чем мне требуется, после чего нагибается, чтобы зашнуровать ботинки.
Я набираю в легкие воздух.
Я пытаюсь сосредоточить всю энергию на том, где я сейчас нахожусь, что делаю в данный момент и что буду делать в самое ближайшее время. Я приказываю себе не думать об Адаме, не думать, как он себя чувствует, как проходит его исцеление и что именно он испытывает в эту минуту. Я умоляю себя не вспоминать наши последние минуты вместе. То, как он прикасался ко мне, как обнимал меня, его губы, и его руки, и его учащенное дыхание…
Но у меня из этого ничего не получается.
Я не могу не думать о том, что он постоянно защищал и оберегал меня, как он почти не лишился из-за этого собственной жизни. Он всегда охранял меня, постоянно был начеку, да так и не осознал до конца, что это я, именно я сама представляла для него наибольшую угрозу. Я была самой опасной. Он слишком высоко ценит меня, ставит меня на пьедестал, которого я не заслуживаю. Он, возможно, и не подозревал, что я прекрасно сознаю свои способности и знаю, что может из этого получиться. Я отдаю себе отчет и в том, что при желании я могу причинить страшную боль абсолютно любому человеку.
Теперь мне это хорошо известно.
Я знаю, что могу разорвать Касла пополам. Я знаю, что могу оторвать башку Кенджи и вбить ее в стенку. Я знаю даже то, что способна расколоть саму земную ось. Я знаю, что могу заставлять людей совершать различные поступки. Очень плохие. И болезненные. Но от этого мне ничуть не лучше. От этого я вовсе не чувствую себя уверенной и всемогущей.
Мне от этого становится плохо.
Но мне определенно не требуется никакой защиты. Мне не нужен никто, кто волновался бы за меня, мечтал обо мне или даже рисковал влюбиться в меня. Я непостоянна. Меня надо избегать. Люди меня боятся.
И правильно делают.
— Эй! — Возле меня останавливается Кенджи и берет меня за руку. — Ты готова?
Я киваю и едва заметно улыбаюсь ему.
Одежда, в которую я нарядилась, позаимствована у кого-то. Но карточка, висящая у меня на шее под костюмом, совершенно новая. Сегодня мне выдали фальшивую карточку регистрации Оздоровления. Она служит доказательством того, что я работаю и живу на территории, контролируемой Оздоровлением, больше похожей на лагерь для военнопленных, и являюсь законопослушной гражданкой. Такие карточки имеются у всех граждан. У меня, конечно, ее не было, потому что меня очень рано отправили в сумасшедший дом. Таким, как я, не было необходимости ее иметь. Я абсолютно уверена в том, что все ожидали, что я умру в психушке. И поэтому карточка идентификации личности была мне не нужна.
Но эта карта особенная.
Не все в «Омеге пойнт» получают фальшивые карты. Наверное, это из-за того, что их исключительно сложно подделать. Карта представляет собой тоненький прямоугольник из очень редкого сорта титана, с вытравленным лазером штрих-кодом и некоторыми биографическими данными ее владельца. Кроме того, в нее вмонтировано приспособление для отслеживания человека, так что его местоположение может быть в любой момент отражено на экранах специальных мониторов.
— Эти карты следят за чем угодно, — пояснил мне Касл. — Они необходимы для того, чтобы посещать регулируемую территорию и покидать ее, приходить на работу и уходить с нее. Гражданам начисляют зарплату в электронных долларах. Она рассчитывается по сложным алгоритмам, где учитываются сложность профессии, а также количество часов, потраченных на работу, — так можно понять, сколько усилий они прикладывают и чего стоят. Зарплату начисляют каждую неделю, она автоматически переводится на чип, встроенный в карту регистрации. Потом эти электронные доллары можно будет обменять в центрах снабжения на еду или предметы первой необходимости. Потерять карту, по словам Касла, означало «лишиться средств к существованию, заработка и легального статуса зарегистрированного гражданина».
— Если вас остановят солдаты и потребуют подтверждения вашего статуса, — продолжал Касл, — для установления личности, предъявите им свою карту. Если этого не произойдет, — сказал он, — вас могут ожидать… весьма плачевные последствия. Граждане, которые ходят по улице без карты, считаются угрозой для Оздоровления. Они рассматриваются как личности, умышленно не соблюдающие законы, и к ним относятся с большим подозрением. Если вы отказываетесь сотрудничать каким-либо образом — даже если вам просто не хочется, чтобы каждый ваш шаг был зафиксирован и просмотрен на мониторе, — вы будете считаться поддерживающим мятежников. А это значит, что вы представляете собой вполне реальную угрозу. Угрозу, — добавил он, — которую Оздоровление сметет со своего пути без малейшего сожаления. — Таким образом, — вдохнув побольше воздуха, говорил он, — вы не сможете, да и не станете, терять свою карту регистрации. Конечно, в наших фальшивках нет приспособления для слежения и чипа, который нужен для контроля над электронными долларами, поскольку у нас нет технологии подделать их, да и намерений тоже. Но! Это вовсе не означает, что их ценность для всех нас уменьшается. И если для всех граждан на регулируемой территории такие карты являются частью их пожизненного срока, в «Омеге пойнт» они считаются большой привилегией. И вы будете относиться к своей карте соответствующим образом.
Привилегия.
Среди всего другого нового, что я узнала за это утро, я выяснила, что эти карты выдавали только тем, кто выполнял различные поручения за пределами «Омеги пойнт». Все те, кто оказался сегодня в этом классе, были тщательно подобраны среди лучших, сильнейших и наиболее преданных. Получается, что Кенджи совершил весьма смелый шаг, пригласив меня сегодня сюда. Теперь я понимаю, что так он продемонстрировал мне, что я заслуживаю его доверие. Несмотря ни на что, он повторяет мне — и говорит всем остальным, — что я здесь желанный гость и полноправный участник всего того, что тут происходит. Теперь понятно, почему Уинстон и Брендан так открыто беседовали со мной. Потому что они полностью доверяют всей системе, по которой функционирует «Омега пойнт». И если Кенджи доверяет мне, значит, все они тоже мне будут доверять.
Значит, я становлюсь одной из них.
И сегодня буду выполнять свое первое задание.

Предполагается, что я стану воровкой.

Глава 19

Мы готовы.
Касл должен присоединиться к нам очень скоро, чтобы вывести нашу группу из этого подземного города в реальный мир. Это будет мой первый шанс посмотреть, что произошло с нашим обществом почти за три года.
Мне исполнилось четырнадцать лет, когда меня забрали из дома за убийство ребенка. Два года меня без конца таскали из больницы по адвокатским конторам, оттуда — в центр по временному содержанию несовершеннолетних и к психологам, пока не решили упрятать меня понадежнее и навсегда. Меня поместили в психиатрическую больницу, и это было хуже, чем оказаться в тюрьме. Но придумано намного умнее, как считали мои родители. Если бы меня отправили в тюрьму, надзирателям пришлось бы обращаться со мной как с человеком. Вместо этого я провела последний год в кошмаре, как будто я была бешеным зверем, загнанным в волчью яму без всякой связи с внешним миром. Единственное, что я видела из жизни нашей планеты, — так это только то, что можно было наблюдать из окна палаты или во время моего побега. А теперь я даже не знаю, что меня может там ожидать.
Но я хочу видеть это.
Мне нужно это увидеть самой.
Я устала быть слепой, я устала полагаться только лишь на собственные воспоминания о прошлом и те крошечные обрывки информации, которые мне удалось наскрести из нашего настоящего.
Все, что я знаю, так это то, что Оздоровление правит планетой уже лет десять.
Я знаю это, потому что они начали свои первые кампании, когда мне исполнилось семь лет. Я никогда не забуду то время, когда весь мир начал разваливаться на составные части. Я еще помню тот период, когда все еще казалось нормальным, но уже и тогда люди начали массово умирать или что-то вроде того, а еды было вполне достаточно для тех, кто мог за нее платить. Это было еще до того, как рак стал вполне распространенным заболеванием, погода стала меняться в худшую сторону. Она превратилась в злобное существо с бесконечными катаклизмами. Я помню, как все восхищались Оздоровлением. Помню надежду в глазах моих учителей и объявления, которые мы должны были обязательно слушать прямо в середине учебного дня. Все это я хорошо помню.
За четыре месяца до того как я, четырнадцатилетняя девчонка, совершила преступление, Оздоровление было избрано людьми, чтобы привести их к светлому будущему.
Надежда. Они возлагали на него огромную надежду. Мои родители, соседи, учителя и одноклассники. Все наделялись на лучшее, когда радостно приветствовали Оздоровление и обещали свою неослабевающую поддержку во все времена.
Надежда может заставить человека совершать жуткие поступки.
Я помню, как начинались протесты против них как раз в то время, когда меня забирали из дома. Улицы переполняли разгневанные толпы. Они требовали компенсации за свое приобретение. Я помню, как Оздоровление красиво лгало и вводило всех в заблуждение своими обещаниями, а потом советовало, как говорится, читать в договоре все то, что написано мелким шрифтом, а уже потом что-то подписывать.
А теперь уже ничего исправить нельзя.
Касл и Кенджи позволили мне участвовать в этой экспедиции, потому что они хотят принять меня целиком и полностью в «Омегу пойнт» как равноправного члена. Они хотят, чтобы я присоединилась к ним, искренне приняла их и поняла, почему их миссия имеет такое большое значение. Касл хочет, чтобы я сражалась против Оздоровления и всего того, что оно запланировало для нашей планеты. Ведь оно планирует уничтожить книги, предметы материальной культуры, язык и историю. Грядущим поколениям оно приготовило простую и пустую жизнь, которую навязывает гражданам уже теперь. Касл хочет, чтобы я увидела, что наша Земля еще не настолько искалечена, что уже не может вернуться в прежнее состояние. Он хочет доказать, что будущее еще вполне можно спасти, и вообще все может стать лучше, если только власть перейдет в нужные руки.
Он хочет, чтобы я им доверяла.
Я хочу им верить.
Но иногда мне становится страшно. Из своего небогатого опыта я знаю, что людям, которые стремятся к власти, доверять нельзя. Люди с высокими благородными целями и витиеватыми речами и постоянными улыбками ничего не сделали для того, чтобы успокоить мою душу. Люди с оружием никогда не вызывали у меня симпатии, и не важно, сколько раз они говорили мне о том, что убивают ради справедливости.
От меня не ускользнуло то, что люди в «Омеге пойнт» отлично вооружены.
Но меня одолевает любопытство. Мне все это очень интересно.
Итак, я наряжена в старые лохмотья и толстую шерстяную шляпу, которая налезает мне на глаза. На мне тяжелый пиджак, вероятно, когда-то принадлежавший мужчине, а мои кожаные ботинки почти не видны из-за широченных штанов, собранных в ниспадающие складки у щиколоток. Я выгляжу как самая обыкновенная местная жительница. Несчастная и замученная девица, пытающаяся раздобыть пропитание для своей семьи.
В это время слышится звук закрываемой двери, и мы разом поворачиваемся. Касл сияет. Оглядывает нашу группу.
Я. Уинстон. Кенджи. Брендан. Девушка по имени Лили. И еще десять человек, которых я вообще не знаю. Всего нас шестнадцать вместе с Каслом. Идеальное четное число.
— Ну, хорошо, — говорит Касл и складывает ладони перед собой. Я обращаю внимание на то, что он тоже надел перчатки. Как и все остальные. Я становлюсь обычной девушкой в обычной одежде и таких же ничем не примечательных перчатках. Сегодня я одна из них. Никто тут не выделяется, и я тоже. Я обыкновенный человек. Пусть даже только на сегодняшний день.
Это так нелепо, что я невольно улыбаюсь.
И тут я вспоминаю, что чуть не убила вчера Адама, и вдруг я осознаю, что мне неудобно даже шевелить губами.
— Все готовы? — Касл оглядывается вокруг. — Не забывайте все то, что мы с вами обсудили, — говорит он. Пауза. Внимательный взгляд. Он долго смотрит на каждого по отдельности. — Ну ладно. Тогда идите за мной.

Никто не разговаривает, мы идем за Каслом по коридорам, и я на секунду задумываюсь о том, как легко было бы исчезнуть в таком неброском наряде. Я могла бы убежать, слиться с местностью, и никто никогда бы меня больше не нашел.
Как самый настоящий трус.
Я пытаюсь зацепиться хоть за что-нибудь, чтобы разбавить тишину.
— Как же мы попадем туда? — спрашиваю я, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Пешком, — отзывается Уинстон.
В ответ я слышу ровные шаги нашей группы.
— У большинства штатских нет автомобилей, — поясняет Кенджи. — И уж конечно, нельзя допустить, чтобы нас задержали в танке. Если мы хотим смешаться с простыми людьми, надо поступать так же, как они. И передвигаться пешком.
Я уже не ориентируюсь в бесконечных переходах и туннелях, а Касл продолжает вести нас по направлению к выходу. Я вполне осознаю, как мало я знаю про это место, как мало я тут всего видела. Хотя если уж быть до конца честной, то надо признаться, что я не предпринимала никаких попыток узнать его получше.
С этим надо будет что-то делать.
И только когда поверхность земли под ногами меняется, я начинаю понимать, что мы подошли к нужному месту. Теперь мы движемся вверх по каменным лестницам, врытым в землю. Наконец, перед нами возникает небольшая квадратная металлическая дверь с засовом.
Я чувствую, что начинаю сильно нервничать.
Я волнуюсь.
Мне не терпится поскорее начать действовать.
И одновременно страшновато.
Сегодня я увижу мир таким, каким его видят простые жители. Я впервые увижу настоящую жизнь вблизи. Я узнаю, что приходится терпеть членам нового общества.
Я увижу, каково сейчас приходится моим родителям, где бы они в данный момент ни находились.
Касл останавливается у двери, которая по своим небольшим размерам больше напоминает окошко. Поворачивается к нам.
— Кто вы такие? — спрашивает он.
Никто ему не отвечает.
Касл выпрямляется в полный рост. Скрещивает руки на груди.
— Лили, — начинает он. — Имя. Личный номер. Возраст. Сектор и род деятельности. Быстро.
Лили оттягивает шарф от рта. Голос ее похож на голос робота, когда она начинает чеканить слова:
— Меня зовут Эрика Фонтэн, 1117–52QZ. Двадцать шесть лет. Я живу в Секторе 45.
— Род занятий, — напоминает Касл, в его голосе на этот раз чувствуется легкое нетерпение.
— Текстиль. Фабрика 19А-ХС2.
— Уинстон! — требует Касл.
— Меня зовут Кит Хантер, 4556–65DS, — четко проговаривает тот. — Тридцать четыре года. Сектор 45. Я работаю на металлургическом заводе 15В-ХС2.
Кенджи не требуется подсказок, и он без запинки выпаливает:
— Хиро Ямасаки, 8891–11DX. Двадцать лет. Сектор 45. Артиллерия. 13А-ХС2.
Касл кивает, и все остальные один за другим тоже выдают всю ту информацию, которая записана на их картах регистрации. Он удовлетворенно улыбается. Затем сосредоточенно смотрит на меня, пока все взгляды не устремляются ко мне, будто они только и ждут, не облажаюсь ли я сейчас.
— Дилия Дюпон, — проговариваю я, удивляясь, что слова с моих губ льются куда более плавно и легко, нежели я могла предполагать.
Нам не нужно, чтобы нас останавливали, но все равно мы готовы и к такому повороту событий, и это очередная предосторожность на тот случай, если все же придется идентифицировать себя. Нам нужно наизусть знать всю ту информацию, которая имеется на наших картах, как будто она написана про нас самих. Кенджи еще сказал, что хотя патруль здесь из Сектора 45, но солдаты другие, не те, что были там, на базе. Он уверен в том, что мы не нарвемся на тех, кто мог бы узнать нас.
Но.
Мало ли что.
Я прокашливаюсь.
— Идентификационный номер 1223–99SX. Семнадцать лет. Работаю на металлургическом заводе 15А-ХС2.
Касл смотрит на меня, задерживает взгляд чуточку дольше, чем в случаях со всем остальными.
Наконец он кивает. Снова оглядывает нас всех вместе.
— Какие три вопроса, — гулко произносит он, — вы должны спросить у самого себя, прежде чем что-то сказать?
И снова никакого ответа. Но это вовсе не потому, что мы не знаем правильного ответа.
Касл начинает считать по пальцам:
— Первое! Надо ли это говорить? Второе! Надо ли это говорить именно мне? И третье! Надо ли это говорить именно мне и именно сейчас?
Все молчат.
— Мы говорим только в случае крайней необходимости, — поясняет Касл. — Мы не смеемся и не улыбаемся. Мы не смотрим друг другу в глаза, если это можно избежать. Мы действуем так, словно не знакомы друг с другом. Мы не делаем ничего такого, что привлекло бы к нам внимание посторонних. Мы никоим образом не провоцируем взгляды прохожих на себя.
Пауза.
— Вы все поняли? Это ясно, да?
Мы киваем.
— А если что-то пойдет не так?
— Мы рассредоточиваемся, — прокашлявшись, говорит Кенджи. — Мы убегаем. Прячемся. Думаем только о себе. И никоим образом не выдаем месторасположения «Омеги пойнт».
Кажется, что все в этот момент глубоко вдыхают и одновременно выдыхают.
Касл толкает маленькую дверцу. Осторожно выглядывает, потом жестом приглашает нас следовать за ним, и мы повинуемся. Один за другим мы протискиваемся наружу. Все это происходит молча, потому что мы не произносим при этом ни единого слова.
Я не была на поверхности земли целых три недели. Но мне кажется, что прошло уже три месяца.
В тот миг, когда я оказываюсь наверху, ветер жестоко бросается на меня, словно сердясь. Он как будто ругает меня за то, что я отсутствовала здесь так долго.
Мы оказываемся на замерзшей пустоши. Воздух ледяной, вокруг нас крутятся засохшие листья. Оставшиеся деревья машут на ветру обломанными ветвями, словно умоляя составить им компанию. Я смотрю налево. Потом направо. И наконец, вперед.
Здесь ничего нет.
Касл говорит, что раньше эта местность была покрыта густой растительностью. Он рассказывал, что, когда впервые искал надежное место для укрытия «Омеги пойнт», именно этот участок земли показался ему идеальным. Но это было очень давно — десятилетия назад, — а теперь все изменилось. Изменилась сама природа. Но менять наше местоположение слишком поздно.
Поэтому довольствуемся тем, что есть.
Сейчас начинается самая трудная часть нашей миссии. На этом клочке земли мы наиболее уязвимы. Нас тут легко приметить даже как местных жителей, потому что сюда никто не ходит. Гражданским лицам нельзя выходить за пределы контролируемой территории. Они не пересекают границы своего лагеря, где, как полагает Оздоровление, они находятся в безопасности. Если кого-то застигнут за пределами указанной территории, это рассматривается как нарушение законов, установленных новым псевдоправительством, и последствия могут быть весьма суровыми.
Поэтому нам надо как можно быстрее попасть на регулируемую территорию.
Этот план разработан для Кенджи, потому что его талант позволяет ему растворяться и оставаться невидимым в любой местности. Он идет впереди всей группы и проверяет, свободен ли путь для нас. Остальные задерживаются позади, при этом все молчат и соблюдают все меры предосторожности. Между нами сохраняется дистанция в несколько метров. Мы всегда готовы бежать и спасаться при необходимости. Это очень странно, если учитывать сплоченность всего коллектива в «Омеге пойнт», но Касл запрещает нам держаться вместе. Как он объяснил, делается это для блага большинства. Это пожертвование. Может быть, кому-то придется дать себя схватить, чтобы у остальных имелась возможность успешно скрыться.
Один пропадет, зато остальные выживут.

Путь свободен.
Мы идем уже полчаса, и похоже на то, что этот участок земли действительно никем не охраняется. Вскоре появляются дома. Это одинаковые металлические коробки, собранные вместе на древней промерзшей земле. Я плотнее укутываюсь в свое пальто, а ветер зверствует так, будто вознамерился раскромсать нашу плоть на куски.
Сегодня слишком холодно, мороз смертельный.
Под моим нарядом я одета в свой костюм, который регулирует температуру моего тела, но мне все равно зябко. Я даже не могу себе представить, что сейчас испытывают все остальные. Я случайно бросаю взгляд на Брендана и замечаю, что он тоже старается укутаться плотнее. Наши взгляды встречаются на мгновение, и могу поклясться, что он мне улыбнулся. Его щеки ревнивый ветер засыпал красными пятнами, чтобы парень не глазел по сторонам.
Голубые глаза. Такие голубые.
Они другие, светлее, почти прозрачные, но все равно голубые, очень голубые. Голубые глаза, пусть даже и не синие, они все равно всегда будут напоминать мне об Адаме. И от этого мне снова становится больно. Мне больно до глубины души, до самой сути моего существа.
Эта боль.
— Быстрее! — несется сквозь ветер голос Кенджи, хотя самого его нигде не видно. Мы уже входим на контролируемую территорию, но именно в этот момент я почему-то застываю на месте, по моей спине пробегает лед, и как будто кто-то втыкает в нее что-то острое.
— ШЕВЕЛИСЬ! — гремит голос Кенджи. — Скорее вперед, не высовывайте свои лица, там солдаты!
Мы бросаемся вперед, стараясь при этом оставаться незаметными, и вскоре оказываемся сбоку одной из металлических коробок. Мы пригибаемся, притворяясь многочисленными бедняками, собирающими куски стали и железа из куч мусора, которыми изобилует здесь земля.
Дома расположены на огромном пустыре. Бытовой мусор, пластиковые отходы и металлические детали разбросаны тут, как конфетти на полу после детского праздника. Легкий снег припорошил все вокруг, как будто сама Земля совершила неубедительную попытку прикрыть свой позор перед нашим появлением. Весь мир представляет собой сплошную неразбериху.
Я поднимаю взгляд.
Смотрю через плечо.
Оглядываюсь, хотя мне не положено это делать, просто я не могу удержаться. Вообще-то я должна уставиться глазами в землю, как будто я живу здесь, как будто мне нечего тут разглядывать, как будто я знаю, что, если подниму голову, мне станет еще холоднее и ветер начнет обжигать мне лицо. Я должна ссутулиться и даже сгорбиться, втянув голову в плечи, как и все остальные люди, те, кто хочет хоть немного согреться. Но тут есть на что посмотреть. Тут много всего необычного. Много такого, что я раньше вообще никогда не видела.
Поэтому я набираюсь храбрости и поднимаю голову.
И в тот же миг ветер хватает меня за горло.

Глава 20

Меньше чем в десяти метрах от меня стоит Уорнер.
Он одет в дорогой, сшитый на заказ костюм, который идеально подходит ему. Цвет его черный-черный, такой, что почти слепит глаза. На плечи накинут незастегнутый короткий китель цвета мшистых стволов в лиственном лесу, примерно на пять оттенков темнее его зеленых-зеленых глаз. Яркие золотые пуговицы прекрасно сочетаются с его золотистыми волосами. Еще я замечаю черный галстук. Черные перчатки. Сияющие черные ботинки.
Он выглядит безупречно.
Безукоризненно, особенно эффектно он смотрится именно здесь, посреди грязи и разрушений, окруженный блеклыми тонами, которыми только располагает данный пейзаж. Он как видение, как изумруды и оникс среди сосен, с которых стекает золото обманчивого солнечного сияния, высвечивающего его стройный силуэт. Он мог бы и сам светиться. А вокруг его головы обозначился бы самый настоящий нимб. Вот как мир может подавать вам примеры парадокса. Потому что Уорнер очень красив, даже больше, чем Адам.
Потому что Уорнер не человек.
И ничего нормального, обыкновенного в нем нет.
Он оглядывается по сторонам, щурится от утреннего света. Ветер раздувает его китель, и я вижу его руку, спрятанную внутри. Она забинтована. Висит на перевязи.
Он так близко.
И я близко.
Солдаты, замершие возле него, ожидают приказов. Они чего-то ждут, но я не могу оторвать от него глаз. Я испытываю какое-то странное возбуждение от того, что мы находимся почти рядом, хотя и очень далеко друг от друга, но ничего при этом не могу с собой поделать. Сейчас у меня есть в каком-то смысле определенное преимущество — я имею возможность изучать его, о чем он не знает.
Какой же он все-таки странный, извращенный парень.
Не знаю, сумею ли я забыть все то, что он сделал для меня. И что заставлял делать. Именно из-за него мне пришлось приблизиться вплотную к убийству. За это я буду ненавидеть его вечно, несмотря на то что рано или поздно нам придется встретиться лицом к лицу.
Когда-нибудь.
Вот уж никогда бы не подумала, что встречу Уорнера именно здесь. Я и понятия не имела, что он заходит на территорию штатских. Правда, я вообще мало знала о том, как он проводит свое свободное время, если его, конечно, не было рядом со мной. Но сейчас я и представить себе не могу, чем он может заниматься в таком месте.
Наконец он что-то говорит своим солдатам, и они дружно кивают ему. Затем исчезают.
Я делаю вид, что меня что-то заинтересовало где-то справа от него. Я опустила голову и чуть склонила ее набок, чтобы он не разглядел моего лица, даже если посмотрит случайно в мою сторону. Левой рукой я надвигаю шляпу пониже на глаза, а правой копаюсь в куче мусора, как будто ищу там что-то достаточно ценное, может быть, какие-нибудь объедки, чтобы можно было как-то просуществовать этот день.
Вот так, между прочим, промышляют некоторые люди, побираясь по помойкам. Жалкое занятие для поддержания жизни.
Уорнер проводит здоровой рукой по лицу, на миг закрывает глаза, и ладонь останавливается возле рта. Он прижимает ее к губам, будто боится что-то высказать вслух, что-то такое, что гнетет его уже давно.
Глаза у него почти… обеспокоенные. Хотя скорее всего я просто неправильно это трактую.
Я наблюдаю за ним. А он, в свою очередь, наблюдает за другими людьми. Я стою достаточно близко, а потому могу безошибочно определить, что его взгляд задерживается на детях. Он смотрит, как они носятся друг за другом с таким азартом, который говорит об одном: они не видели другого мира и не знают, что они потеряли. Это тусклое, темное место — единственное, что они видели в своей жизни.
Я пытаюсь понять выражение лица Уорнера, пока он следит за ними, но он достаточно осторожен и не проявляет ровным счетом никаких эмоций. Он держится абсолютно нейтрально. Стоит на одном месте, никаких движений, разве что изредка моргает, этакая статуя на ветру.
К нему направляется бездомная собачонка.
Я внезапно замираю на месте. Я волнуюсь за это бедное нелепое существо. Это слабое, замерзшее маленькое животное скорее всего ищет какие-нибудь объедки, что-нибудь такое, чтобы заглушить голод хотя бы на несколько часов. Мое сердце начинает бешено колотиться в груди, кровь накачивается слишком быстро и активно, и я, сама не знаю почему, чувствую, что вот-вот произойдет что-то ужасное.
Собака натыкается на ноги Уорнера сзади, видимо, она еще и подслеповата и не понимает, куда ей нужно идти. Она тяжело дышит, язык вывалился набок, как будто она забыла убрать его назад. А может, он уже и не убирается вовсе. Она тихонько поскуливает и невольно пачкает своей слюнявой мордочкой безупречные брюки Уорнера. Я затаила дыхание, а золотой мальчик в этот момент поворачивается. Я почти вижу, как он достает пистолет и пристреливает собаку прямо на месте.
Я уже видела один раз, как он точно так же поступил с человеком.
Но лицо Уорнера меняется при виде собаки, его идеальные черты ломаются, и я вижу самое настоящее удивление. Брови приподняты, глаза округлены, правда, всего лишь на миг. Хотя мне вполне достаточно.
Он оглядывается по сторонам, словно изучая местность, после чего сгребает животное в охапку и исчезает за невысоким забором — такие ограждения обычно обозначают границы определенных участков на каждой контролируемой территории. Мне безумно хочется посмотреть, что произойдет дальше. Мне так интересно, так не терпится узнать, что он сделает с собачонкой. Я не могу даже дышать.
Я уже видела то, что Уорнер способен сотворить с человеком. Я сама лицезрела и его черствое сердце, и бесчувственные глаза, и полное безразличие и равнодушное поведение после хладнокровного убийства человека. Можно только представить себе, что он придумал сделать с невинной собакой.
Я должна все это увидеть своими собственными глазами.
Нужно вычеркнуть его лицо из моей памяти, вот что мне важно и необходимо. Будет еще одно доказательство тому, что он больной, извращенный тип, что он не прав и всегда будет не прав.
Если бы мне можно было как следует выпрямиться, я бы его увидела. Я бы могла наблюдать за тем, что он делает с бедным животным. Может быть, у меня родится план, как остановить его, прежде чем будет слишком поздно. Но в этот момент я слышу голос Касла. Он созывает нас довольно громким шепотом. Он сообщает, что путь свободен и теперь, когда Уорнер отошел, мы снова можем двигаться вперед.
— Перемещаемся дальше каждый по отдельности, — говорит он. — Придерживайтесь нашего плана! Никто не идет по следу своего соседа. Встречаемся в заданной точке. Кто не сумеет туда дойти, будет оставлен здесь. На все у вас имеется тридцать минут.
Кенджи тянет меня за рукав, говорит, чтобы я сосредоточилась и смотрела в нужном направлении. Я наконец-то начинаю осматриваться и понимаю, что группа уже рассредоточилась. Кенджи, однако, отказывается идти дальше. Он еле слышно ругается, и мне приходится повиноваться. Я киваю и говорю, что хорошо помню наш план и что он должен идти вперед без меня. Напоминаю ему о том, что нас также не должны видеть вместе. Мы не должны ходить группами или даже по двое. Нельзя привлекать к себе внимание никоим образом.
Наконец, наконец-то он поворачивается и уходит.
Я смотрю, как удаляется Кенджи. Я делаю несколько шагов вперед, но только для того, чтобы потом резко развернуться и рвануться назад. Я направляюсь к границе контролируемой территории, одновременно прижимаясь к высокой стене здания, стараясь оставаться невидимой для всех остальных.
Я осматриваю местность и вижу забор, где последний раз стоял Уорнер. Я подхожу достаточно близко к нему, затем встаю на цыпочки и заглядываю за него.
В следующий момент мне приходится прикрыть ладошкой рот, чтобы не издать никакого лишнего звука.
Уорнер присел на корточки на мерзлой земле и здоровой рукой кормит чем-то собачонку. Животное продолжает дрожать, но теперь его худое туловище оказалось спрятанным под расстегнутым кителем Уорнера. Собака трясется, пытаясь согреться, ведь она так долго мерзла под открытым небом. Она виляет хвостом, немного отстраняется от Уорнера, чтобы заглянуть ему в глаза, после чего снова проваливается в тепло его одежды. Я слышу, как негромко смеется Уорнер.
Я вижу, как он улыбается.
Это такая улыбка, которая сразу превращает его в кого-то другого, от этой улыбки в его глазах зажигаются звезды, а на губах появляется блеск, и я понимаю, что никогда раньше не видела его таким. Я ни разу не видела его зубы — оказывается, они такие ровные, белые — одним словом, идеальные. Безупречная, безупречная внешность для мальчика с черным-черным сердцем. Невозможно поверить, что на руках у этого человека кровь. Он выглядит таким нежным и ранимым — таким человечным. Щеки у него порозовели от холода, а глаза прищурены оттого, что он улыбается все время.
И еще у него есть на щеках ямочки.
Пожалуй, он самое красивое живое существо, которое мне приходилось видеть.
Жаль, что все это я сейчас вижу.
Потому что в данный момент что-то разрывается прямо в моем сердце, похоже, что это страх, это напоминает ужас и даже отдает паникой, и возбуждением, и отчаянием одновременно, и я не знаю, как мне понимать и трактовать этот образ передо мной. Я не хочу видеть Уорнера таким. Я не хочу думать о нем иначе, как о чудовище.
Это неправильно.
Я быстро и неуклюже меняю позу, но теперь смотрю не туда, куда мне надо передвигаться, и осознаю, какую глупость я совершаю. Я ненавижу себя за это, ведь я зря потратила время, а должна была бы давно исчезнуть отсюда. Я понимаю, что Касл и Кенджи будут готовы убить меня за подобный риск, но им не понять того, что творится сейчас у меня в голове, им не дано осознать, что я…
— Эй! — внезапно кричит он. — Эй, там…
Я поднимаю голову помимо своей воли, не осознавая до конца, что реагирую на голос Уорнера, но уже слишком поздно. Он выпрямился во весь рост и замер на месте. Он смотрит прямо мне в глаза, его здоровая рука застыла в каком-то движении, потом она безвольно опускается, челюсть у него отвисает. Он ошарашен и временно, очевидно, перестает что-либо понимать.
Я вижу, как слова затихают у него на губах.
Я парализована, пойманная его взглядом. А он продолжает стоять на месте, и его грудь так тяжело вздымается, а с губ уже готовы слететь какие-то слова, которые наверняка приготовили для меня смертный приговор, и все из-за моего глупого, бессмысленного, идиотского…
— Только не кричи.
Кто-то осторожно закрывает мне рот рукой.

Глава 21

Я не шевелюсь.
— Я сейчас отпущу тебя, хорошо? Но ты сразу же возьмешь меня за руку.
Я протягиваю ладонь, не глядя, куда именно, и сразу чувствую, как соединяются наши руки в перчатках. Кенджи отпускает меня.
— Ты полная идиотка, — говорит он, но я продолжаю смотреть на Уорнера. А он оглядывается по сторонам с таким видом, как будто только что увидел привидение. Он часто моргает, протирает глаза. Он смущенно смотрит на собаку, как будто думает, что, возможно, это маленькое животное каким-то образом умудрилось его заколдовать. Он вцепляется здоровой рукой себе в волосы, лохматит их, портя идеальную прическу, и широким шагом удаляется, причем так стремительно, что я не успеваю уследить за ним взглядом.
— Что, черт возьми, с тобой стряслось? — спрашивает меня Кенджи. — Ты вообще меня когда-нибудь слушаешь? Ты спятила?!
— Что ты только что сделал? Почему он не… Боже мой! — выдыхаю я и осторожно смотрю на себя.
Я полностью невидима.
— Да всегда пожалуйста, — огрызается Кенджи и увлекает меня прочь с моего места. — И говори потише. Если ты невидима, это еще не означает, что никто тебя не слышит.
— Ты умеешь это делать? — Я пытаюсь отыскать его лицо, но мне кажется, что я разговариваю с воздухом.
— Да, это называется — умение управлять своими способностями, помнишь про такое? Разве Касл тебе ничего до сих пор не объяснил? — спрашивает меня, словно готов еще раз все подробно изложить мне самостоятельно, чтобы иметь возможность со спокойной душой орать на меня. — Не все так могут — у всех разные способности, но, может быть, ты пока перестанешь быть полной дубиной, чтобы выжить, и тогда, возможно, я когда-нибудь чему-то научу и тебя.
— Ты вернулся за мной, — говорю я, стараясь поспевать за ним и не чувствуя абсолютно никакой обиды за то, что он сердится на меня. — Но почему ты вернулся?
— Потому что ты полная дубина, — повторяет он.
— Я знаю. Прости. Я не удержалась.
— А надо было, — сердито бубнит он, дергая меня за руку. — Теперь придется бежать, чтобы наверстать упущенное время.
— Но почему ты вернулся, Кенджи? — снова спрашиваю я. Его злость на меня не действует. — Откуда ты знал, что я до сих пор здесь?
— Я за тобой наблюдал, — признается он.
— Что? Что ты…
— Я наблюдаю за тобой, — нетерпеливо поясняет он. — Это часть того, чем я занимаюсь. Я делал это с самого первого дня. Я записался добровольцем в армию, чтобы попасть к Уорнеру только из-за тебя. За тобой меня Касл и послал. Ты была моим заданием. — Он произносит все это быстро, резко, без эмоций. — И я тебе все это уже говорил.
— Подожди, что ты имеешь в виду — наблюдаешь за мной? — Я колеблюсь, тяну его за невидимую руку, чтобы немного замедлить темп его бега. — Ты повсюду следуешь за мной? Даже сейчас? Даже в «Омеге пойнт»?
Он отвечает не сразу, потом нехотя говорит:
— Ну, что-то вроде того.
— Но зачем? Я же уже здесь. Твое задание выполнено, разве не так?
— Мы уже об этом говорили, — продолжает он. — Помнишь? Касл хотел лично убедиться, что с тобой все в порядке. Он велел мне не сводить с тебя глаз. Ничего серьезного, конечно. Просто надо быть уверенным в том, что у тебя не произойдет какого-нибудь нервного срыва и так далее. — Я слышу, как он вздыхает. — Тебе пришлось многое пережить. И он немного волнуется за твое состояние. Особенно сейчас, после всего того, что произошло. Ты выглядишь неважно. У тебя такой вид, словно ты готова броситься под танк.
— Я бы никогда не стала делать ничего подобного, — отвечаю я, одновременно размышляя, а правду ли я сейчас говорю.
— Ну да, — говорит он. — Как скажешь. Я просто констатирую факты. Ты занимаешься только двумя вещами: либо хандришь, либо вы лижетесь с Адамом. Должен сказать, я предпочитаю, чтобы ты хандрила…
— Кенджи! — Я почти выдергиваю свою ладонь из его сжатой мертвой хваткой руки. Он еще сильней стискивает пальцы.
— Не дергайся, — резко бросает он. — Нельзя этого делать, тогда разорвется связь. — Он тащит меня через открытое пространство. Мы уже отбежали достаточно от зданий, и здесь нас никто не может услышать, но все же мы пока находимся далеко от заданной точки, а потому не можем считать себя в безопасности. К счастью, снега на земле почти нет, так что следов за собой мы не оставляем.
— Не могу поверить, что ты шпионил за нами!
— Я за вами не шпионил, понятно? Проклятие! Успокойся. Да вы оба должны успокоиться. Адаму, конечно, все было известно, и он много чего мне высказывал.
— Что? — Теперь наконец кусочки мозаики начали складываться вместе. — Так вот почему он так злился на тебя за завтраком тогда в столовой?
Кенджи немного замедляет ход. Набирает в легкие воздух, медленно и шумно выдыхает.
— Он подумал, что я, так сказать, пользовался этой ситуацией. — При этом он произносит слово «пользовался» так, как будто это ругательство какое-то. — Он думает, что я становлюсь невидимым, чтобы посмотреть на тебя голую или что-то в этом роде. Послушай, я вообще тут не при делах, ясно? Он просто на этом пунктике чокнулся. Я же просто делаю свою работу — и все.
— Но ты же не такой, да? Ты не старался подглядеть за мной голой, и все такое?
Кенджи фыркает и чуть не задыхается от смеха.
— Послушай, Джульетта, — сквозь смех говорит он, — я же не слепой, верно? Но это просто физиология, ясно? Да, ты очень сексуальна, и костюм твой прекрасный, тот самый, который ты постоянно носишь, твоей фигуры не скрывает. Но даже если бы не было этого твоего постоянного «я тебя убью, если ты меня коснешься», могу честно сказать, что ты не в моем вкусе. И что самое важное, я же не извращенец какой-то, — добавляет он. — Я серьезно отношусь к своей работе. Мне приходилось делать в этой жизни черт знает что, и думаю, что люди уважают меня за многое. Но твой парень Адам немного ослеп и ничего не видит вокруг дальше собственных порток. Может быть, тебе стоит над этим потрудиться.
Я опускаю глаза и некоторое время ничего не говорю. Потом начинаю:
— Не думаю, что тебе придется снова беспокоиться на этот счет.
— Черт! — вздыхает Кенджи, словно поверить не может, что сейчас ему снова придется выслушивать проблемы моего романа. — Я попал в тему, да?
— Идем дальше, Кенджи. Нам не надо вообще об этом разговаривать.
Он немного раздражен, я это чувствую даже по его дыханию.
— Нет, мне, конечно, не все равно, что ты переживаешь, — говорит он. — Я же не хочу наблюдать за тем, что ты пребываешь в депрессии. Просто жизнь и так перевернулась с ног на голову, — напряженно продолжает он. — И мне надоело смотреть на то, что ты попросту увязла в своем маленьком мире. Ты ведешь себя так, будто все остальное — все, что мы делаем, — это просто какая-то шутка, все понарошку. Ты ничего не принимаешь серьезно…
— Что? — перебиваю я его. — Это неправда. Я серьезно отношусь…
— Чушь собачья. — Он сердито и отрывисто смеется. — Ты просто сидишь сиднем и размышляешь о своих чувствах. А ведь у тебя проблемки. Да-да, самые настоящие. Твои родители ненавидят тебя, и это тяжело принимать, и тебе придется носить перчатки всю оставшуюся жизнь, потому что ты убиваешь людей своим прикосновением. Но кому до этого какое дело? — Он тяжело дышит, но я разбираю его слова. — Насколько я понимаю, у тебя есть пища, есть одежда и даже есть куда сходить облегчиться, когда приспичит. Это не проблема. Это роскошная жизнь. И я был бы тебе весьма благодарен, если бы ты немного выросла и перестала ходить с таким видом, будто мир успел нагадить тебе и испортить твой последний рулон туалетной бумаги. Потому что это глупо, — заключает он, едва сдерживая свой гнев. — Глупо и неблагодарно. Ты даже не представляешь себе, что сейчас приходится переживать остальным людям. Понятия не имеешь, Джульетта. Но тебе, похоже, тоже наплевать на всех.
Я шумно сглатываю.
— А вот теперь я пытаюсь, — говорит он, — дать тебе шанс все исправить. Я стараюсь предоставить тебе возможность все делать по-другому. Увидеть больше, чем просто печальную девочку, которой ты привыкла быть, — а ведь ты прилепилась к этой печальной девочке — и научиться стоять за себя. Перестань плакать. Прекрати сидеть в темноте, пережевывая свои персональные чувства, и страдать на тему, как ты одинока и несчастна. Очнись, — продолжает он. — Ты не единственная в мире, кому не очень хочется вылезать из кровати по утрам. Ты не единственная, у кого проблемы с предками и поганой ДНК. Ты можешь сейчас стать всем, кем угодно. Ты больше не зависишь от своих поганеньких родителей. Ты уже не в какой-то дерьмовой психушке, и ты уже давно не предмет для экспериментов у Уорнера. Так что пора делать свой выбор. Сделай его и прекрати тратить впустую наше время. И свое собственное, кстати, тоже. Договорились?
Каждый сантиметр моего тела заполняет чувство стыда.
Внутри меня разгорается жар, он сжигает меня целиком и полностью. Мне так страшно, так невыносимо слышать правду в его словах.
— Вперед, — говорит он, но голос на этот раз у него звучит намного мягче. — Снова бежать придется.
Я киваю, хотя он меня не видит.
Я продолжаю и продолжаю кивать, и при этом я рада, что сейчас никто не видит моего лица.

Глава 22

— Перестань кидать в меня коробки, болван. Это же моя работа, — смеется Уинстон, хватает тюк, тщательно упакованный в целлофан, и бросает его в голову другого парня, стоящего рядом со мной.
Я вовремя пригибаюсь.
Тот, второй парень, недовольно ворчит, но ловит тюк, потом ухмыляется и демонстративно показывает Уинстону средний палец.
— Какая утонченность, Санчес, — реагирует Уинстон и бросает ему очередную коробку.
Санчес. Его зовут Санчес. Я узнала его имя всего пару минут назад, когда он, я и несколько других из нашей группы составили живой конвейер.
Сейчас мы находимся в одном из официальных складов, принадлежащих Оздоровлению…
Кенджи и я вовремя подоспели на место встречи. Мы все собрались в котловане, больше напоминавшем огроменную помойную яму. Там Кенджи отпустил меня, ухмыляясь, показал на меня пальцем и удалился. Мы остались ждать, а Кенджи и Касл в это время обсуждали дальнейшую часть нашего плана.
А именно как мы будем проникать непосредственно на склад.
Забавно, что, для того чтобы раздобыть всевозможные товары, мы долго путешествовали по земле — и все только для того, чтобы в результате снова нырнуть под землю. Склады по известным причинам на первый взгляд невидимы.
Это огромные подвалы, наполненные до отказа всевозможными необходимыми для жизни предметами: едой, лекарствами, оружием. Без этого сейчас невозможно нормально существовать. Касл еще утром подробно объяснил нам все наши действия. Он добавил тогда, что расположить склады под землей было, конечно, хорошим способом маскировки от гражданского населения, а лично для него оказалось существенным преимуществом. Касл пояснил, что он может чувствовать и перемещать предметы с большого расстояния, даже если этот предмет спрятать метрах в десяти под землей. Он рассказал нам, что, когда подходит к одному из таких складов, он сразу это чувствует, потому что он реагирует на энергию каждого предмета. Именно из-за этого, как он сам считает, он и может перемещать предметы. Он просто влияет на внутреннюю энергию, которая существует у каждой вещи. Касл и Кенджи обнаружили пять складов Оздоровления в радиусе двадцати километров от «Омеги пойнт», просто прогуливаясь по контролируемой территории. Касл чувствовал эти склады, а Кенджи обеспечивал им обоим невидимость. А в радиусе пятидесяти километров они нашли еще пять таких же крупных складов.
Этими складами «Омега пойнт» пользуется по очереди. Кроме того, они никогда не забирают одинаковые товары и в тех же количествах, что и раньше, при этом они стараются как можно больше разнообразить ассортимент краденого. Чем дальше расположен склад, тем более изощренным становится план по его временному захвату. Именно этот склад — самый ближний, и поэтому, так сказать, миссия несложная. Этим и объясняется тот факт, что мне было разрешено присоединиться к остальным.
Итак, этап по достижению объекта был закончен.
Брендан уже знает, как справиться с охранными системами, чтобы дезактивировать сенсоры и камеры слежения. Кенджи очень легко выяснил код доступа: он, как тень, последовал за дежурным солдатом, который, ничего не опасаясь, нажал на нужные кнопки. Все это позволяет нам быстро работать в течение тридцати минут. Все нужные товары мы переносим в заданную точку, где проводим остаток дня. Мы ожидаем прибытия машин, грузим награбленное, и его тут же отвозят к нам.
Система отработана, и она восхитительна.
Всего у нас имеются шесть фургонов, каждый чуть отличается от другого, все они приезжают на нужное место в разное время. Таким образом, значительно уменьшается риск быть схваченными все вместе, и, наоборот, появляется возможность хотя бы для одного фургона беспрепятственно вернуться в «Омегу пойнт». Касл разработал не меньше сотни резервных планов на случай вероятной опасности и непредвиденных ситуаций.
Похоже, что я тут единственная, кто нервничает и чувствует себя не вполне комфортно. Если не считать меня и еще троих участников вылазки, все остальные уже бывали на этом складе, и не один раз. Они разгуливают тут как по давно известному месту. Конечно, все соблюдают меры предосторожности и активно работают, но при этом у них хватает смелости, чтобы смеяться и шутить. В общем, все отлично понимают, что они делают. Как только мы забираемся внутрь склада, группа разбивается на две подгруппы. Одна команда выстраивается в живой конвейер, другие забирают у нас вещи и выносят их.
А для особых лиц есть и особые задания.
Лили, например, обладает фотографической памятью, даже лучше. Она заходит на склад первая и сразу же начинает сканировать комнату, где нам предстоит еще потрудиться. Именно она потом проследит за тем, чтобы после нашего ухода здесь все оставалось в первоначальном виде и, кроме украденных вещей, все остальное было в полном порядке и находилось точно на своих местах. И конечно, чтобы тут не оказалось ничего лишнего. Брендан — наш запасной генератор. Он удачно отключил сигнализацию, но при этом освещает нашу темную комнату. Уинстон служит посредником между двумя подгруппами — теми, кто забирает вещи и кто их уносит. Он проверяет, чтобы мы брали только то, что нужно, причем в разумных количествах. Его руки и ноги имеют сверхъестественную способность удлиняться по его желанию, а потому он может легко доставать разные вещи из любого конца склада.
На улицу награбленное перемещает Касл. Он стоит в самом конце нашего конвейера и находится на постоянной радиосвязи с Кенджи. И как только путь окажется свободным, Каслу будет достаточно поднять руку, чтобы работа перешла на новый этап.
Кенджи, конечно, наблюдает за всем происходящим.
Впрочем, если бы не Кенджи, этот план был бы попросту невозможен. Он — это наши невидимые уши и глаза. Без него мы не могли бы рассчитывать на безопасность во время выполнения такой опасной операции.
Уже не впервые за сегодняшний день я осознаю, насколько Кенджи важен для «Омеги пойнт».
— Эй, Уинстон, кто-нибудь может мне сказать, тут есть шоколад? — улыбается Уинстону Эмори, еще один парень из нашего конвейера. Он, видимо, рассчитывает на положительный ответ. Впрочем, Эмори постоянно улыбается. Я знакома с ним всего несколько часов, но я точно знаю, что он не перестает улыбаться с шести утра. Он очень высокий, чрезвычайно тучный, с пышной прической в стиле «афро», при этом волосы ниспадают ему на глаза, но это Эмори ничуть не мешает. Он передвигает ящики и таскает их, как будто они наполнены воздухом или пухом на крайний случай.
Уинстон качает головой, он старается не рассмеяться, переваривая заданный ему вопрос.
— Ты это серьезно? — Он бросает на Эмори удивленный взгляд, одновременно поправляя очки на переносице. — Из всего, что тут находится, тебя интересует именно шоколад?!
Улыбка исчезает с губ Эмори:
— Заткнись сейчас же, моя мамочка обожает шоколад.
— Ты говоришь это каждый раз.
— Потому что каждый раз это правда.
Уинстон велит кому-то перехватить у него очередную коробку мыла, а сам поворачивается к Эмори.
— Послушай, лично я не помню, чтобы хоть раз видел твою мамочку с плиткой шоколада в руке.
Эмори в ответ рекомендует Уинстону сделать что-то совсем уж неприличное с его невероятно гибкими конечностями, а я внимательно рассматриваю переданную мне коробку с каким-то товаром, прежде чем передать ее следующему в нашей конвейерной линии.
— Послушайте, а кто-нибудь знает, почему на всех коробках стоит штамп с буквами ОСМ?
Йан оборачивается. Он поражен. Смотрит на меня так, словно я попросила его раздеться догола.
— Черт бы меня побрал, — удивляется он. — Она говорит.
— Разумеется, — отзываюсь я, но больше ничего говорить мне почему-то не хочется.
Йан передает мне очередную коробку. Пожимает плечами:
— Ну вот теперь мне это известно.
— Вот именно.
— Тайна раскрылась.
— Ты действительно думал, что я не умею разговаривать? — спрашиваю я через секунду. — То есть ты решил, что я немая, что ли? — Мне даже интересно становится, какие еще слухи ходят обо мне.
Йан смотрит на меня через плечо и улыбается, причем так, как будто едва сдерживает смех. Он трясет головой, но ничего мне не отвечает.
— Это штамп, — поясняет он, — обычное правило. Они ставят на все ящики и коробки такой. Ничего интересного тут нет.
— Но что означают буквы ОСМ? И кто их штампует?
— О-С-М, — говорит он, отдельно произнося эти буквы так, словно ждет, что я сама все пойму без всяких объяснений. — То есть Оздоровленные Страны Мира. Все перешло на глобальный уровень, видишь ли. И все они торгуют полезными товарами. Деталей никто не знает, но все уверены, что это еще одна причина считать само Оздоровление кучей дерьма. Они монополизировали все ресурсы на всей планете и ни с кем делиться не собираются.
Что-то такое я еще помню. Мне вспомнилось, как мы разговаривали с Адамом об этом, когда мы вдвоем были еще заперты в психушке. Еще до того момента, когда я узнала, что это такое прикасаться к нему. Быть с ним. И причинять ему боль. Оздоровление всегда было глобальным движением. Просто тогда я еще не знала точно, как это все называется.
— Понятно, — киваю я Йану, одновременно осознавая, что меня сильно отвлекают те самые мысли, от которых мне надо бы избавиться. — Ну, теперь все ясно.
Йан медлит со следующей коробкой, потом передает ее мне и спрашивает, внимательно изучая мое лицо.
— Значит, это правда? Ты действительно не в курсе того, что вообще происходит?
— Я немножко все-таки в курсе. — Я готова ощетиниться. — Только не в подробностях.
— В таком случае, — говорит Йан, — если ты не забудешь, как нужно разговаривать, когда мы вернемся в «Пойнт», может быть, ты как-нибудь составишь нам компанию в столовой за обедом. Мы бы тебя просветили.
— На самом деле? — Я поворачиваюсь к нему.
— Конечно, крошка. — Он смеется и перебрасывает мне еще одну коробку. — На самом деле. И мы, кстати сказать, не кусаемся.

Глава 23

Иногда я задумываюсь о самых разных вещах. Сейчас я думаю о клее.
Никто никогда даже не задумался о том, стоит ли спрашивать клей, как он держится. Устал ли он склеивать вещи вместе и беспокоится ли о том, что без него все развалится, и думает ли о том, как будет оплачивать счета на следующей неделе.
Кенджи очень на него похож.
Он сам как клей. Он работает не покладая рук, чтобы все здесь клеилось, а я ни разу не задумалась о том, что ему пришлось когда-то пережить и почему он постоянно прячется за всевозможными шуточками и коварными замечаниями.
Но он был прав. Все, что он сказал мне про меня же, — это правда.
Вчера он подал мне замечательную мысль: мне надо справиться с собой, выбраться из болота и начать действовать самостоятельно. Мне необходимо воспользоваться советом Кенджи и побороть себя. Надо думать позитивно. Сосредоточиться хорошенько и расставить приоритеты. Надо понять, зачем я здесь, как и чем смогу помочь общему делу. И если Адам мне небезразличен, надо попробовать остаться в стороне от его жизни.
И все же я хочу увидеть его. Я должна убедиться в том, что он выздоравливает и с ним все будет хорошо, что он нормально ест и достаточно спит по ночам. Но одновременно я боюсь этой встречи. Потому что она будет определенно означать расставание. Придется признать, что я больше не смогу быть вместе с ним, а потому мне нужно начать новую жизнь. Одной.
Но «Омега пойнт» по крайней мере предлагает альтернативу. И возможно, если я справлюсь с собой и перестану всего пугаться, я найду себе новых друзей. Научусь быть сильной. И перестану барахтаться в своих собственных бесконечных проблемах.
Теперь все пойдет по-другому.
Я хватаю свою миску с едой и поднимаю голову, киваю в знак приветствия тем, кого помню со вчерашнего дня. Не все здесь знают, что вчера мне пришлось путешествовать — такие приглашения участвовать в миссиях в «Омеге пойнт» эксклюзивны. Но, как мне кажется, люди вокруг меня чуть меньше напряжены. Я так думаю.
Может быть, мне это только кажется.
Я пытаюсь найти свободное местечко, но тут замечаю, что мне машет рукой Кенджи. Брендан, Уинстон и Эмори уже сидят за его столиком. Я приближаюсь к ним, чувствуя, как на моих губах невольно расцветает улыбка.
Брендан стремительно подвигается на скамейке, чтобы освободить место и для меня. Уинстон и Эмори приветственно кивают, они целиком и полностью заняты едой и активно работают ложками. Кенджи одаривает меня полуулыбкой, его глаза смеются над моим удивлением. Но мне все же странно и непривычно, что за его столиком все мне рады.
Я отлично себя чувствую. Может быть, все действительно понемногу наладится.
— Джульетта!
И тут я понимаю, что готова рухнуть замертво.
Я очень, очень медленно поворачиваюсь, наполовину уверенная в том, что голос, который я только что услышала, принадлежит привидению, потому что невозможно, чтобы Адама так быстро выпустили из медицинского отсека. Я не готова увидеть его так скоро. Я не думала, что мне придется разговаривать с ним через такое короткое время. И не здесь! Не посреди столовой.
Я не готова. Я не готова.
Адам выглядит просто ужасно. Он бледный. Он пошатывается. Руки засунуты в карманы, губы сжаты, глаза усталые, измученные, как два бездонных колодца. Волосы взъерошены. Футболка натянута на груди, его татуированные предплечья заметно напряжены.
И мне хочется — ни много ни мало — рвануться в его объятия.
Но вместо этого я продолжаю сидеть на своем месте, напомнив себе, что не надо сдерживать дыхание, нужно нормально дышать.
— Можно с тобой поговорить? — спрашивает он и смотрит на меня так, будто боится услышать ответ. — Наедине.
Я киваю, но пока я не в состоянии что-либо сказать ему. Я оставляю свою миску с едой. Я не смотрю ни на Кенджи, ни на Брендана с Уинстоном и Эмори, и мне сейчас неясно, что они думают по поводу всего этого. Но мне это безразлично.
Адам.
Адам здесь, и он хочет говорить со мной, и я должна сказать ему, сказать все то, что, несомненно, станет для меня концом.
Но я тем не менее следую за ним к двери столовой. Мы выходим в коридор. Идем вперед.
Наконец мы останавливаемся.
Адам смотрит на меня так, как будто знает, что я сейчас ему скажу, поэтому я даже не напрягаюсь, чтобы что-то говорить. Я не хочу ничего говорить, только если это станет крайне необходимым. Я лучше буду просто стоять, уставившись на него, и упиваться его видом, сознавая, что это последний такой случай. И нечего тут произносить какие-то слова. Не надо ничего говорить.
Он шумно сглатывает. Смотрит на меня. Отворачивается. Выдыхает и трет шею у затылка, потом сцепляет пальцы рук за головой и поворачивается так, чтобы я не видела его лица. Но из-за этого движения его футболка немного задирается вверх, и мне приходится сжимать руки в кулаки, чтобы не броситься на него и потрогать обнажившуюся полоску кожи на животе и пояснице.
Он все еще смотрит куда-то в сторону, когда решает обратиться ко мне:
— Мне нужно… мне очень нужно, чтобы ты сказала что-нибудь.
И звук его голоса — несчастного и агонизирующего — так сильно действует на меня, что я готова упасть на колени.
И все же я продолжаю молчать.
Тогда он снова поворачивается.
Лицом ко мне.
— Должно же что-то быть, — говорит он, запуская пальцы обеих рук в волосы, обхватывая голову. — Какой-то компромисс, что-то такое, чем я мог бы убедить тебя попробовать все исправить. Скажи мне, что оно существует.
И мне становится страшно. Так страшно, что еще немного — и я начну всхлипывать прямо перед ним.
— Пожалуйста, — говорит он, и сейчас он выглядит так, будто готов сломаться. Как будто он дошел до предела, до крайней точки, словно он буквально распадается на составные части. — Скажи хоть что-нибудь, — умоляет он.
Я закусываю трясущуюся губу.
Он замирает на месте, смотрит на меня и ждет.
— Адам, — я глубоко вдыхаю, чтобы голос у меня не дрожал, — я буду всегда, в-всегда любить т-тебя…
— Нет, — отвечает он, — нет, не говори этого, не говори…
Я мотаю головой, мотаю так быстро и так отчаянно, что она начинает кружиться, но остановиться я уже не могу. Я не могу больше произнести ни слова, иначе я просто заору. Я не могу смотреть на его лицо. Я не могу видеть, что я делаю с ним…
— Нет, Джульетта… Джульетта…
Я начинаю пятиться назад, спотыкаюсь, запутавшись в собственных ногах, вытягиваю руку, чтобы опереться о стену, и чувствую, как он обнимает меня. Я пытаюсь высвободиться, но он очень сильный. Он крепко держит меня, он задыхается и говорит мне:
— Это была моя ошибка — это моя ошибка — я не должен был целовать тебя — ты же пыталась мне это сказать, а я не послушался, прости. — Слова будто душат его, но он продолжает: — Я должен был послушать тебя. Я был недостаточно сильным. Но теперь все по-другому. Я клянусь. — Он зарывается лицом мне в плечо. — Я никогда не прощу себя за это. Ты же хотела дать мне шанс, а я все испортил, и поэтому прости меня, прости…
Все внутри меня замирает. Абсолютно все, и в этом не остается ни малейшего сомнения.
Я ненавижу себя за то, что произошло, ненавижу за то, что мне придется сделать, ненавижу за то, что я не могу отнять у него эту боль, что я не могу сказать ему, будто мы можем сделать еще одну попытку, что нам будет трудно, но мы справимся. Потому что у нас не нормальные отношения. Потому что наша проблема не решается.
Потому что моя кожа никогда не изменится.
Никакие тренировки не лишат меня способности причинить ему боль. Или даже убить его, если мы опять забудемся. Я всегда буду представлять для него угрозу. Особенно в самые нежные моменты, самые главные и самые ранимые. В те моменты, которые для меня дороже всего. Это как раз то самое главное, чего у меня с ним больше никогда не будет, а он заслуживает гораздо большего, чем меня, чем это измученное существо, которое практически ничего не может предложить ему.
Но я лучше пока буду стоять здесь и чувствовать его руки, но при этом не произнесу ни слова. Потому что я слабая, я такая слабая, и я так хочу его, что меня это буквально убивает. Я не могу унять дрожь, я ничего не вижу перед собой, видеть мне мешает пелена моих слез.
А он меня не отпускает.
Он продолжает шептать мне «пожалуйста», а я хочу умереть.
Но мне кажется, что, если я задержусь здесь еще немного, я попросту сойду с ума.
Поэтому я поднимаю дрожащую руку и кладу ее ему на грудь. Я чувствую, как он напрягся, но я не осмеливаюсь смотреть ему в глаза. Я не могу видеть, как он наполняется надеждой, пусть даже на какую-то долю секунды.
Я пользуюсь его коротким замешательством и ослабшими объятиями и выскальзываю из его рук, из убежища его тепла, прочь от его бешено колотящегося сердца. И вдобавок я вытягиваю руку, показывая, что он не должен больше обнимать меня.
— Адам, — шепчу я, — пожалуйста, не надо. Я не могу… я н-не м-могу…
— Никогда не было никого другого, — говорит он во весь голос, уже не скрываясь ни от кого, ему уже все равно, что слова отдаются громким эхом по коридору. Его рука дрожит, он закрывает ею свой рот, проводит по лицу, потом по волосам. — И никогда не будет… я никогда не буду хотеть никого другого…
— Прекрати… ты должен прекратить это. — Я не могу дышать, не могу дышать, не могу дышать. — Ты этого не хочешь… ты не хочешь быть вместе с такой, как я… с тем, кто все равно в конце концов причинит тебе боль…
— Проклятие, Джульетта! — Он поворачивается и с силой прижимает ладони к стене, его грудь вздымается, голова опущена, голос ломается, он выговаривает слова по слогам. — Ты сей-час де-ла-ешь мне боль-но. Ты ме-ня у-би-ва-ешь…
— Адам…
— Не уходи, — напряженно произносит он, сузив глаза, как будто догадывается, что я собираюсь покинуть его. Словно он не сможет этого вынести. — Пожалуйста, — измученно выдавливает он. — Не уходи от всего этого.
— Мне… — начинаю я, а дрожь все усиливается. — Мне очень н-не хочется, но я должна. Жаль, что я так сильно люблю тебя.
Я слышу, как он зовет меня, но я уже мчусь вперед по коридору. Я слышу, как он выкрикивает мое имя, но я бегу, бегу прочь, бегу мимо огромного скопления людей, столпившихся возле столовой, они все видят и все слышат, а я все равно бегу. Мне надо спрятаться, хотя я и понимаю, что это невозможно.
Мне придется видеть его каждый день.
Я буду хотеть его и на расстоянии в миллионы километров.
И тогда я вспоминаю слова Кенджи, его требования, чтобы я очнулась, перестала плакать и совершила какие-то перемены. И я осознаю, что исполнить свое обещание, возможно, займет более длительный период времени, чем я ожидала.

Поэтому прямо сейчас я бы с радостью отыскала какой-нибудь темный уголок, забилась туда и от души выплакалась.

Глава 24

Первым меня обнаруживает Кенджи. Он осматривается так, будто впервые видит эту комнату для тренировок, хотя я уверена в том, что это не так. Я до сих пор точно не знаю, чем он занимается, но мне точно известно одно: в «Омеге пойнт» Кенджи очень важная персона. И он постоянно чем-то занят. Он вечно в движении. Никто здесь, кроме разве что меня, да и то только в последнее время, видит его больше, чем по несколько минут в день.
Создается такое впечатление, что большую часть дня он проводит… невидимым.
— Да уж, — не спеша, произносит он, медленно кивая и прохаживаясь по комнате, сложив руки за спиной, — вы там в коридоре целое шоу устроили. Таких представлений тут у нас, под землей, давно не показывали.
Унижение и подавленность.
Я окутана ими. Разрисована ими. Я зарыта в них.
— То есть я не могу не процитировать последнюю строчку. Как там? «Жаль, что я так сильно люблю тебя». Гениально. Правда-правда, очень мило. Мне даже показалось, что Уинстон пустил слезу…
— ЗАТКНИСЬ, КЕНДЖИ!
— Я же серьезно! — обижается он. — Это было… ну, я даже не знаю. Типа красиво, что ли. Я и не знал, что у вас, ребята, так все далеко зашло.
Я подтягиваю колени к груди, забиваясь подальше в угол, прячу лицо в ладони.
— Не обижайся, но я сейчас действительно не хочу ни с кем разговаривать. Ладно?
— Нет. Не ладно, — отвечает он. — Мы с тобой должны работать.
— Нет.
— Давай же, — не отстает он. — Вставай! — Он хватает меня за руку и тянет так, что я вынуждена подняться на ноги. Я наугад пытаюсь врезать ему, но неудачно.
Я сердито тру щеки, убираю следы от слез.
— Мне совсем не до твоих шуточек, Кенджи. Пожалуйста, просто уходи. Оставь меня в покое.
— А никто и не собирается шутить, — спокойно отзывается он и берет в руки один из кирпичей, сложенных у стены. — И война в мире не прекратится только оттого, что ты рассталась со своим парнем.
Я смотрю на него, сжав кулаки, и мне хочется пронзительно закричать.
Похоже, ему до моего настроения нет дела.
— И что ты здесь делаешь? — спрашивает он. — Ты сидишь вот тут и пытаешься… что? — Он взвешивает кирпич в руке. — Ломать вот это?
Я побеждена и сдаюсь. Еще больше сжимаюсь в своем углу.
— Я не знаю, — говорю я. Шмыгаю носом, чтобы избавиться от последней слезинки. Пытаюсь вытереть нос. — Касл без конца повторял мне, что нужно «сконцентрироваться» и «обуздать энергию». — Я жестом показываю в воздухе кавычки, чтобы он понял, что я имею в виду. — Но все, что я знаю, так это то, что я могу ломать вещи. Но я понятия не имею, как и почему это происходит. Поэтому я не представляю себе, как он может ожидать от меня, что мне удастся повторить все то, что я когда-то натворила. Я же тогда не знала, что делаю. Правда, то, что я делаю сейчас, мне тоже не совсем понятно. Ничего не изменилось.
— Держись, — говорит Кенджи. Он кладет кирпич назад, а сам падает на коврик напротив меня. Он растягивается на полу на спине, удобно располагает руки под головой и смотрит в потолок. — Так о чем мы с тобой говорили? Какие события ты должна повторить?
Я тоже устраиваюсь на ковриках, повторяя позу Кенджи. Между нашими головами остается всего несколько сантиметров.
— Помнишь бетон, который я проломила в пыточной камере у Уорнера? И металлическую дверь, на которую набросилась, когда искала Адама? — Голос у меня срывается, и мне приходится закрыть глаза, чтобы подавить боль.
Я даже не могу сейчас спокойно произнести его имя.
Кенджи что-то ворчит себе под нос. Я чувствую, что он понимающе кивает.
— Ну, хорошо. Ну а что касается Касла, то он считает, что в тебе заключается нечто гораздо большее, чем просто проблема с прикасанием, так сказать. Может быть, у тебя имеется сверхчеловеческая сила или что-то вроде того. — Пауза. Потом: — Так тебе понятно?
— Вроде да.
— Так что же случилось? — спрашивает он и наклоняет голову так, чтобы иметь возможность видеть меня. — Когда ты окончательно взбесилась, был ли какой-то момент или что-то, что могло сыграть роль спускового крючка, если можно так выразиться?
Я мотаю головой.
— Я действительно ничего об этом не знаю. Когда это происходит, как будто… как будто я схожу с ума и перестаю что-либо соображать, — говорю я. — В моей голове что-то меняется, и я… становлюсь какой-то безумной. То есть совершенно ненормальной официально. — Я бросаю на него быстрый взгляд, но на его лице не возникает никаких эмоций. Он просто моргает и ждет, кода я закончу свою речь. Поэтому я набираю в легкие побольше воздуха и продолжаю: — Ну, как будто я не могу больше разумно мыслить. Меня словно парализует адреналин, и я уже не в состоянии остановиться и контролировать свои поступки. Как только это сумасшествие овладевает мною, ему сразу же требуется выход. Мне непременно нужно до чего-нибудь дотронуться. Надо выпустить его наружу.
Кенджи переворачивается и подпирает голову рукой, уперев локоть в коврик. Смотрит на меня.
— А от чего ты становишься безумной? — спрашивает он. — Что ты тогда чувствовала? И это с тобой случается только тогда, когда ты действительно начинаешь беситься?
Я раздумываю ровно одну секунду.
— Нет, не всегда. — Я колеблюсь немного, но продолжаю. — Впервые, — поясняю я, хотя голос у меня немного дрожит, — мне хотелось убить Уорнера за то, что он заставил меня сделать с маленьким ребенком. Я была опустошена изнутри. Я злилась — очень злилась — на него, но одновременно с этим… мне было очень грустно. — Я замолкаю ненадолго. — А второй раз, когда я искала Адама… — Я глубоко дышу. — Я находилась в полном отчаянии. Меня доконала безысходность. Мне нужно было во что бы то ни стало спасти его.
— А здесь, когда ты превратилась в супермена, когда мы с тобой были вдвоем? Ну, когда ты впечатала меня в стену, помнишь?
— Мне было страшно.
— А потом? В исследовательских лабораториях?
— Злилась, — шепчу я, направив пустой взгляд в потолок и вспоминая, как меня охватил гнев, как я раскалилась добела от ярости. — Я тогда злилась так, как никогда еще за всю свою жизнь. Я даже и не предполагала, что вообще способна на нечто подобное. Настолько взбеситься. И я чувствую себя виноватой, — негромко добавляю я. — Виноватой в том, что Адам вообще очутился здесь.
Кенджи глубоко вздыхает. Садится на коврике и прислоняется спиной к стене. Он молчит.
— О чем ты думаешь?.. — спрашиваю я, подсаживаясь поближе к нему.
— Не знаю, — наконец отвечает Кенджи. — Но совершенно очевидно, что во всех этих примерах происшедшее явилось результатом сильнейшего эмоционального напряжения. Я полагаю, в те моменты вся твоя жизненная система испытывала крайние перегрузки.
— Что ты имеешь в виду?
— Что такая обстановка должна была сыграть роль спускового крючка, — поясняет он. — То есть когда ты теряешь над собой контроль, твое тело само собой переключается в режим самозащиты. Понимаешь?
— Не очень.
Кенджи поворачивается ко мне лицом. Скрещивает ноги. Откидывается назад, уперев ладони в пол.
— Слушай тогда. Когда же я сам обнаружил свою способность становиться невидимым? Должен сказать, что это получилось случайно. Мне тогда исполнилось девять лет. Я жутко испугался. Теперь промотаем вперед все гнусные подробности того дня, главное вот что. Мне обязательно нужно было найти такое укромное местечко, где меня бы никто не нашел. Но при этом я был настолько перепуган, что мое тело автоматически выполнило за меня эту задачу. Я попросту исчез на фоне стены. Слился с ней или растворился — называй как хочешь. — Он смеется. — Это было так неожиданно и так странно, что минут десять я никак не мог сообразить, что же со мной случилось. А потом ситуация еще больше осложнилась: я не знал, как самому вернуться в исходное состояние. Это было самое настоящее безумие. Я даже подумал, что, наверное, уже пару дней как умер.
— Не может быть. — Я настолько удивлена, что мне не хватает воздуха.
— Так и было, это точно.
— Но это действительно чистое сумасшествие.
— А я что сказал?
— Ну… и что дальше? Ты полагаешь, что мое тело тоже переключается в защитный режим, когда мне становится исключительно страшно?
— Очень похоже на то.
— Хорошо. — Я задумываюсь. — Ну и как же переходить из одного режима в другой? Ты-то сам как научился этому?
Он неопределенно пожимает плечами:
— Как только я понял, что я не призрак и никаких галлюцинаций у меня тоже нет, я, естественно, успокоился. Но я был тогда еще совсем мальчишкой, не забывай. Мне поначалу это очень понравилось. Ну, я сразу вообразил себе, что можно напялить на себя такую красивую накидку вроде плаща, как у некоторых героев, и убивать плохих парней. Или что-то в этом роде. Особенно мне понравилось то, что я мог проникать куда угодно в таком состоянии. Правда, — добавил он, — только после долгих и иногда очень нудных тренировок я научился искусственно вызывать это состояние и подолгу в нем находиться. Поработать пришлось немало. И потребовалось еще научиться по-настоящему сосредоточиваться.
— Поработать пришлось немало, — эхом отзываюсь я.
— Да-да, это так. Но как только я принял это состояние как часть самого себя, мне стало намного легче управлять им.
— Ну, я тоже уже давно приняла это состояние, — разочарованно выдыхаю я, снова устраиваясь поудобней возле стены. — Но это мне определенно не помогает.
Кенджи громко смеется:
— Черт возьми, ты так считаешь? Да ничего ты не приняла ровным счетом!
— Я такая всю свою жизнь, Кенджи. Я уверена в том, что уже давным-давно все приняла как свою неотъемлемую часть…
— Ничего подобного, — обрывает он меня. — Да нет же! Ты ненавидишь себя, тебе очень не хочется по-прежнему находиться в этом теле. Это для тебя просто невыносимо. Это не значит «принять». Это называется… я даже слова не могу подобрать… в общем, это противоположное понятие. Так вот ты, — тут он указывает на меня пальцем, — противоположность тому, что называется «принять».
— Что ты пытаешься мне доказать? — огрызаюсь я. — Что мне нравится быть такой? — Я не даю ему времени ответить и сама продолжаю: — Ты же даже понятия не имеешь, что это значит — побывать в моей шкуре. Быть загнанной в это тело, как в тупик, бояться даже громко дышать рядом с другими людьми. Если бы ты только это знал, никогда бы не стал говорить, что я могу быть счастлива такой жизнью.
— Перестань, Джульетта. Я только хотел…
— Нет. Позволь уж мне все тебе прояснить, Кенджи. Я убиваю людей. Я их действительно — ни много ни мало — убиваю. Вот в чем смысл моей «особенной» силы. Я не сливаюсь с общим фоном, не передвигаю предметы силой мысли и не могу похвастаться удивительными вытягивающимися конечностями. Дотронься до меня, и очень скоро ты умрешь. Попробуй пожить вот так целых семнадцать лет, а потом скажи, легко ли тебе будет принять самого себя таким, какой ты получился.
Я чувствую горечь во рту.
Для меня это что-то новое.
— Послушай, — говорит он, теперь намного мягче. — Я не собираюсь никого осуждать, это, надеюсь, понятно? И не хочу подчеркивать, что, если тебе этого не хочется, ты можешь подсознательно саботировать свои попытки разобраться до конца в себе самой. — Тут он в шутку поднимает вверх обе руки, словно считая себя побежденным. — Тут я сдаюсь. Видимо, в тебе действительно бушуют какие-то безумные силы. Тебе стоит только дотронуться до человека, и — бац! — все уже кончено. Но ведь кроме этого ты можешь крушить стены и прочие предметы, верно? А этому мне никогда не научиться, надеюсь, это тоже ясно тебе. Это было бы безумием, так что оказаться на твоем месте я никак не смогу.
— Вот именно, — киваю я, прижимаясь к сетке. — А было бы совсем неплохо.
— Ты так считаешь? — Кенджи поднимается с пола. — Это было бы здорово. И вот еще что. Если ты не будешь снимать перчатки, ты все равно сумеешь ломать разные преграды, но при этом никого не убивать. Все остаются целы и невредимы. Вот что нужно. Наверное, тогда ты бы стала чувствовать себя получше. Я угадал?
— Может быть.
— Здорово! А теперь тебе нужно расслабиться. — Он подходит к кирпичам и берет тот же самый, с которым недавно так беззаботно дурачился. — А вот что мы сделаем. Иди сюда.
Я послушно подхожу к нему и смотрю на кирпич в его руке. Он передает его мне, причем с такой осторожностью, будто вручает семейную реликвию.
— Итак, — начинает он, — ты должна сейчас чувствовать покой и умиротворение, ладно? Прочувствуй состояние всего своего организма до самого нутра. Перестань блокировать свою собственную энергию. У тебя в голове уже скопилось не меньше миллиона таких блоков. Не надо себя сдерживать.
— Никаких блоков у меня…
— Еще как есть! — фыркает он. — Определенно. У тебя даже не просто блоки, у тебя самый настоящий ментальный запор.
— Ментальный — что?!
— Сосредоточь весь свой гнев на этом кирпиче. На кирпиче, — повторяет он. — Помни о нем. Сосредоточься. Тебе нужно расколоть кирпич. Напомни себе, что именно этого тебе очень хочется. Это твой выбор. Ты это делаешь не для Касла, ты это делаешь не для меня, ты это делаешь не для того, чтобы сражаться с кем-либо. Тебе просто очень хочется этого, ну просто ради забавы. Потому что хочется — и все тут. Пусть твой разум и тело сделают это сами. Хорошо?
Я набираю в легкие воздух. Несколько раз киваю:
— Хорошо. Можно попробовать, наверное, только…
— Вот это да! — Он тихо присвистывает.
— Что? — Я оглядываюсь в недоумении. — Что случилось?..
— Ты даже ничего не почувствовала?
— Что я должна была почувствовать?
— Посмотри на свою руку!
Я чуть не задыхаюсь. Неуверенно отступаю на шаг. В моей руке какой-то красноватый песок и обожженная коричневая глина, разбитая на мельчайшие кусочки. Более крупные кусочки кирпича упали на пол, и еще немного его остатков просачиваются у меня между пальцами. Я осторожно подношу эту убийственную руку к лицу.
И смотрю на Кенджи.
Он покачивает головой и сам весь трясется от смеха.
— Я тебе сейчас так завидую, что ты и представить себе не в состоянии.
— Боже мой…
— Понимаю. Еще как ПОНИМАЮ. Вот так-то, глупенькая. А теперь подумай вот о чем: если ты можешь это сделать с кирпичом, что же ты сумеешь сотворить с телом человека…
Зря он это сказал.
Только не сейчас. Не после того, что случилось с Адамом. Не в тот момент, когда я пытаюсь собрать воедино кусочки своих мечтаний и надежд, чтобы склеить все вместе заново. Потому что у меня ничего не осталось. Потому что внутри меня еще теплится слабая надежда на то, что мы с Адамом все же найдем способ, как нам справиться со всем этим.
Где-то очень глубоко внутри себя я стараюсь еще ухватиться за малейшую возможность все исправить.
А теперь все пропало.
Потому что теперь Адам должен бояться не только моей кожи. Опасность представляют собой не только мое прикосновение, но и мои объятия, мои руки, поцелуи. Да любой мой поступок может причинить ему вред и серьезно покалечить. Я должна быть начеку, даже когда просто возьму его за руку. А теперь еще эти новости! Эта новая информация о том, насколько я могу быть смертельным оружием для любого!..
И не остается у меня никакой альтернативы…
Я навсегда, навечно останусь одна, потому что никто не может оставаться в безопасности рядом со мной.
Я опускаюсь на пол, мозг лихорадочно работает, но я прекрасно понимаю, что моя голова уже совсем не безобидное убежище, потому что я постоянно думаю, постоянно в чем-то сомневаюсь, чем-то интересуюсь. Похоже на то, что я попала в собственную ловушку и при этом пострадала.
Я поезд.
Который вышел из-под контроля и готов сойти с рельсов.
Потому что иногда можно увидеть саму себя как бы со стороны, можно увидеть себя такой, какой ты могла бы стать, могла бы быть, если бы что-то изменилось, стало другим. Но если приглядеться получше, то, что ты увидишь, может тебя сильно напугать. И тогда ты задумаешься, что может случиться, если тебе представится определенная возможность. Ты понимаешь, что это другая сторона тебя самой, та, которую ты не хочешь признавать. Та самая сторона, которую тебе лучше не видеть при свете дня. Ты всю свою жизнь пытаешься задавить ее, отбросить в сторону, выкинуть из головы. Ты даже пытаешься сделать вид, что этой стороны в тебе вовсе не существует.
И так можно жить довольно долго.
Очень долго ты остаешься в безопасности.

А потом все заканчивается.

Глава 25

Еще одно утро.
Еще один поход в столовую.
Я отправляюсь на завтрак, где снова встречу Кенджи перед очередным нашим занятием.
Вчера он все-таки сделал определенные выводы относительно моих способностей: он считает, что нечеловеческая сила в моем прикосновении является видоизмененной энергией. Но этот контакт кожи с кожей — только лишь самый незначительный пример моего таланта. Мой истинный дар представляет собой некую всеобъемлющую силу, которая может проявить себя в любой части моего тела.
Это могут быть и кости, и кровь и, разумеется, кожа.
Я согласилась с ним, что эта теория занятна, и добавила, что всегда считала себя какой-то извращенной версией венериной мухоловки. Он только и мог сказать: «О Боже мой! Ну конечно же. Ты именно на нее и похожа. Черт побери, как же я сам не догадался?!»
Достаточно прекрасная, чтобы заманить свою жертву в ловушку. Вот именно это он и добавил.
И еще, достаточно сильная, чтобы захлопнуться и уничтожить.
Достаточно ядовитая, чтобы суметь переварить жертву, если имеет место контакт с плотью.
«Так ты действительно съедаешь свою жертву», — сказал он мне, смеясь, как будто мы обсуждали что-то забавное, как будто это действительно было шуткой, как будто это вполне допустимо — сравнивать девушку с плотоядным растением. И даже весьма лестно. «Я прав? — добавил он. — Ты же сама говорила, что когда ты касаешься людей, ты при этом как будто отбираешь у них энергию, да? И после этого ты сама наполняешься свежими силами, так?»
Я ему ничего не ответила.
«Значит, ты точная копия венериной мухоловки. Ты их заманиваешь. Потом захлопываешься. Потом пожираешь их», — подытожил он.
И я снова промолчала.
Тогда он промычал что-то невнятное и высказался: «Ты похожа на сексуальное и суперпугающее растение».
Я закрыла глаза. И в ужасе прикрыла рот ладонью.
«И что тут такого слишком уж неправильного? — спросил он меня. Нагнулся, чтобы встретиться со мной взглядом. Потянул меня за прядь волос, чтобы я тоже посмотрела на него. — Почему для тебя это так ужасно? Почему ты не хочешь признаться в том, что это восхитительно? — Он покачал головой. — Да ты чего-то просто недопонимаешь, тебе это известно? Это будет великолепно, если тебе только удастся овладеть своим даром в полной мере».
Овладеть.
Да.
Как легко было бы попросту захлопнуться на мире, окружающем меня. Высосать из него жизненную силу и оставить его умирать только потому, что кто-то велел мне это сделать. Потому что кто-то указал пальцем и провозгласил: «Это плохие парни. Вон те, которые вон там». Убей их. Убей, ты же доверяешь нам. Убей, ты ведь сражаешься в одной упряжке со справедливой командой. Убей, потому что они плохие, а мы хорошие. Убей, потому что это мы так говорим тебе. Потому что некоторые люди настолько глупы, что думают, будто существуют отчетливые светящиеся линии, разделяющие плохое и хорошее. И поэтому все так легко и просто различается, и потом можно идти спать с чистой совестью. Потому что все в порядке.
И нормально будет убить человека, потому что кто-то полагает, что тому не стоит жить.
Но вот что мне хочется сказать. Кто, черт возьми, ты такой, что имеешь право решать, кто будет жить, а кто нет?! Кто ты, чтобы решать, кого надо убивать? Кто ты такой, чтобы говорить мне, какого отца мне уничтожить, и какого ребенка осиротить, и какую мать оставить без сына, какого брата лишить сестры, какая бабушка будет рыдать по ночам, потому что ей придется хоронить внука?
Я хочу сказать тебе: кто, черт возьми, ты вообще такой, чтобы говорить мне, что это замечательно, что ты имеешь способности убивать людей, что это так интересно — заманивать в ловушку живую душу, и что это вообще честно — выбирать себе жертву? И все только потому, что я умею убивать без оружия. Мне хочется говорить злые вещи, обидные вещи, и бросать в воздух всякие оскорбления, и бежать далеко-далеко. Я хочу исчезнуть где-нибудь у самого горизонта или раствориться на обочине длинной дороги, если только это приблизит меня к свободе хоть на каплю. Но при этом я не знаю, куда бежать и что делать. Мне просто некуда бежать и негде скрыться.
И еще я чувствую ответственность.
Потому что бывают моменты, когда злость рассеивается и превращается в ноющую боль где-то у меня в животе, и я начинаю видеть этот мир и размышлять о людях и о том, что с ними стало. Тогда я думаю, осталась ли надежда, возможность или потенциал. Я рассуждаю о стаканах, и они у меня наполовину наполненные, потому что только так можно не только увидеть мир, но и ясно рассмотреть его. А еще я думаю о жертвах. И о компромиссах. Я думаю, а что бы произошло, если бы никто не стал сражаться, давать отпор и сопротивляться? Я думаю о том мире, где никто не восстает против несправедливости.
А что, если там правы все?
Или настало время сражаться?
Интересно, а вообще возможно ли оправдать убийство, если оно направлено на достижение окончания всех бед? И тогда я снова вспоминаю о Кенджи. Я размышляю о его словах. И кстати, стал бы он называть замечательным мой дар, если бы в качестве своей жертвы я бы выбрала его самого?

Думаю, вряд ли.

Глава 26

Кенджи уже поджидает меня.
Он вместе с Уинстоном и Бренданом сидит все за тем же самым столиком, и я подсаживаюсь к ним, отвлеченно кивая. Я стараюсь не смотреть ни на кого, и вообще все у меня сейчас перед глазами немного расплывается.
— Его здесь нет, — сообщает мне Кенджи, отправляя в рот ложку с едой.
— Что? — Я внимательно разглядываю вилку, ложку и сам столик. — Что ты с…
— Нет здесь, — выдает он уже с полным ртом.
Уинстон прокашливается и чешет затылок. Брендан начинает ерзать на своем месте.
— А-а-а… Я… То есть… — Мою шею обдает жаром, который начинает подниматься к голове. Я оглядываю этих трех парней, сидящих за столиком. Мне хочется спросить Кенджи, а где же Адам, почему его здесь нет, как у него дела, все ли с ним в порядке и регулярно ли он питается. Мне хочется задать ему миллион вопросов, которые, в общем-то, мне задавать не следует, к тому же мне абсолютно ясно, что никто из присутствующих не намерен обсуждать мою личную жизнь, тем более вдаваться в детали. И мне самой не хочется снова становиться печальной и жалкой девчонкой. Жалость мне вообще не нужна. Не хочу видеть вымученное сочувствие в их глазах.
Поэтому я устраиваюсь поудобнее. Прокашливаюсь.
— Как проходит патрулирование? — спрашиваю я Уинстона. — Хуже не становится?
Удивленный Уинстон останавливает ложку на полпути ко рту. Потом быстро проглатывает еду и закашливается. Отпивает глоток кофе — угольно-черного — и наклоняется чуть вперед, заговорщически сообщая:
— Становится еще более странным.
— Неужели?
— Да-да. Помните, ребята, я вам рассказывал, что Уорнер заявляется к нам каждую ночь?
Уорнер. Никак не могу выбросить из головы его улыбающегося и даже смеющегося лица.
Мы дружно киваем.
— Так вот, — говорит он, откидываясь назад и поднимая руки вверх, — что было прошлой ночью? Да ничего.
— Ничего? — Брендан удивленно приподнимает брови. — То есть как это — ничего?
— Я хочу сказать, что никого сегодня не было. — Он пожимает плечами. Берет со стола вилку. Накалывает кусочек еды. — Ни Уорнера, ни его солдат. Ни одного. А в позапрошлую смену? — Он оглядывает всех нас, прежде чем закончить свою мысль. — С полсотни солдат. А может, и того больше. А в эту ночь — ни единого.
— Ты об этом Каслу уже рассказал? — Кенджи уже не ест. Он уставился на Уинстона слишком уж серьезным взглядом и не сводит с него глаз. Это меня начинает беспокоить.
— Да. — Уинстон кивает и снова отпивает глоток кофе. — Я час назад отдал ему отчет о дежурстве.
— То есть ты хочешь сказать, что еще не ложился спать? — спрашиваю я, широко раскрыв глаза от удивления.
— Я за ночь до этого успел выспаться, — говорит он и небрежно отмахивается от меня. — Или за две. Не помню уже. Боже, кофе просто отвратительный, — объявляет он, допивая залпом свою порцию.
— Вот именно. Может быть, ты тогда отставишь его в сторону? — Брендан пытается отнять чашку у соседа.
Уинстон шлепает его по руке и бросает мрачный взгляд.
— Ну не у всех нас по жилам течет электрический ток, — замечает он. — Я не какая-нибудь долбаная электростанция, как ты.
— Ну подумаешь, я только один раз…
— Два раза!
— И то это был экстренный случай! — говорит Брендан, потупив взор.
— О чем это вы? — вмешиваюсь я.
— Вот этот парень, — тут Кенджи указывает большим пальцем на Брендана, — может перезарядить свое тело в буквальном смысле. И спать ему совсем не обязательно. Это безумие.
— Так нечестно, — бормочет Уинстон, разламывая пополам кусок хлеба.
Я поворачиваюсь к Брендану, у меня рот раскрыт от удивления.
— Не может быть.
Он кивает. Потом пожимает плечами:
— Ну только один раз и было-то.
— Два! — снова влезает Уинстон. — А еще он у нас эмбрион, — обращается он ко мне. — У него всегда полный запас энергии. Ну, это же у всех детишек так. Но он особенный — у него батарейки могут перезаряжаться.
— Я не эмбрион, — шипит Брендан, смотря на меня, при этом щеки его покрываются ярким румянцем. — Он… да он просто… — Он поворачивается к Уинстону. — Ты сам сумасшедший.
— Ага, — соглашаясь, кивает Уинстон с набитым едой ртом. — Я псих. Меня все бесит. — Он проглатывает еду. — А злюсь я потому, что смертельно устал. И голоден. И мне нужно еще выпить кофе. — Он поднимается со своего места. — Пойду выпрошу еще одну порцию.
— Мне показалось, что ты назвал его отвратительным.
— Да, но сейчас я просто грустный человек с очень скромными запросами. — Он смотрит на меня.
— Это верно, — подтверждает Брендан.
— Заткнись, эмбрион.
— Но за завтраком разрешено пить только одну чашку, — напоминает Кенджи, пытаясь встретиться с Уинстоном взглядом.
— Не волнуйся, я всегда говорю им, что беру твою порцию, — говорит он и уходит.
Кенджи смеется, плечи у него подергиваются.
— Никакой я не эмбрион, — бормочет себе под нос Брендан и яростно тычет вилкой в свою тарелку.
— А сколько тебе лет? — спрашиваю я, потому что мне становится любопытно узнать его возраст. У него ослепительно белые волосы и такие яркие голубые глаза, что он кажется каким-то ненастоящим. Он похож на человека, который не может состариться. Он останется таким же неземным и утонченным навечно.
— Двадцать четыре, — отвечает он, довольный тем, что ему представился случай официально объявить о том, что он уже взрослый мужчина. — Вернее, только что исполнилось двадцать четыре. У меня на прошлой неделе был день рождения.
— Ой, правда? — Я опять удивляюсь. На вид ему не больше восемнадцати. Теперь мне интересно, а как это — справлять день рождения в «Омеге пойнт»? — Что ж, тогда с днем рождения, — улыбаюсь я. — Я надеюсь… я надеюсь, что этот год будет для тебя удачным. И… — Я пытаюсь подобрать нужные слова. — И желаю тебе много-много счастливых дней.
Он тоже немного озадачен и смотрит теперь мне в глаза. Добродушно скалится.
— Спасибо. — Улыбка становится еще шире. — Большое спасибо. — Он и не собирается отворачиваться.
Меня бросает в жар.
Я пытаюсь догадаться, почему он продолжает улыбаться мне, почему улыбка не сходит с его уст даже тогда, когда он наконец отводит взгляд в сторону, и почему Кенджи смотрит на меня и едва сдерживает смех, а я так растеряна и смущена и никак не могу придумать, что мне сейчас надо сказать, чтобы выбраться из этой дурацкой ситуации.
— Ну, так чем же мы будем заниматься сегодня? — наконец выговариваю я, надеясь на то, что голос мой сейчас прозвучал совершенно нейтрально.
Кенджи допивает стакан воды. Вытирает рот.
— Сегодня, — говорит он, — я буду учить тебя стрелять.
— Из пистолета?
— Ага. — Он хватает поднос. Берет со стола и мой тоже. — Подожди здесь, я сейчас их отнесу. — Он собирается уйти, потом останавливается и, повернувшись к Брендану, добавляет: — Выкинь все это из головы.
Брендан смущен:
— Что именно?
— Ничего не выйдет.
— Да что такое я…
Кенджи, многозначительно приподняв брови, продолжает смотреть на него.
Брендан закрывает рот. Щеки его снова розовеют.
— Сам знаю.
— Вот именно. — Кенджи осуждающе качает головой и уходит.

Неожиданно Брендан вспоминает о каких-то своих срочных делах и покидает столовую.

Глава 27

— Джульетта? Джульетта!
— Пожалуйста, проснись…
Я резко вдыхаю и сажусь в кровати. Сердце взволнованно стучит, глаза не перестают моргать, я пытаюсь сообразить, что происходит. Я все моргаю и моргаю, не в силах остановиться.
— Что такое? Что случилось?
— Кенджи тебя ждет там, в коридоре, — говорит Соня.
— Он сказал, что ты ему срочно нужна, — добавляет Сара, — там что-то произошло…
Я так стремительно выпрыгиваю из постели, что стягиваю вместе с собой простыни прямо на пол. Потом шарю руками на ощупь все вокруг в поисках костюма, так как сплю я в пижаме, позаимствованной у Сары, и собираюсь с мыслями, стараясь не паниковать заранее.
— А ты в курсе, что там у них стряслось? — спрашиваю я. — Тебе уже известно… ну, он сказал тебе что-нибудь конкретное…
Соня пихает мне костюм прямо в руки, говоря при этом:
— Нет, он просто сказал, что дело срочное, у них что-то случилось, и попросил нас немедленно разбудить тебя.
— Хорошо. Я уверена, что все будет в порядке, — говорю я, хотя сама не понимаю, зачем я это сказала и как мои слова могут успокоить их. Жаль, что нельзя сейчас включить свет, потому что его отключают по ночам, а включается он только через центральный распределитель. Это еще и способ экономить энергию. Кроме того, таким образом здесь создается видимость ночи и дня. Вот почему свет включается только в определенные часы.
Наконец мне удается надеть костюм, я быстро застегиваю молнию и направляюсь к двери. В этот момент меня зовет Сара. Она держит в руках мои полусапожки.
— Спасибо тебе, спасибо вам обеим, — говорю я.
Они кивают мне несколько раз.
Я натягиваю обувь на ноги и выбегаю из комнаты.

И тут же врезаюсь во что-то твердое.
Это человек. Мужчина.
Я слышу, как он делает резкий вдох, чувствую его крепкие руки на своей талии и понимаю, что кровь в моем теле готова выплеснуться наружу.
— Адам. — Мне не хватает воздуха.
Он не отпускает меня. Я слышу, как тревожно бьется его сердце, так громко и отчетливо в полной тишине. Он стоит на месте, такой напряженный, и я осознаю, что он изо всех сил пытается совладать с собой.
— Привет, — шепчет он, и у меня создается впечатление, что он затаил дыхание и вообще перестал дышать.
Мое сердце грозит остановиться.
— Адам, я…
— Я не могу отпустить тебя, — говорит он, и я чувствую, как дрожат его руки, немножко, конечно, но все же мне это заметно. Словно ему трудно удержать их в одном положении. — Я не могу тебя отпустить. Я пытаюсь, но я…
— Тогда я буду тут как раз к месту, да? — Кенджи выхватывает меня из рук Адама и набирает в легкие воздуха. — Боже мой! Вы, ребята, уже все закончили? Нам пора идти.
— Что… что тут происходит? — запинаясь, выговариваю я, стараясь взять себя в руки как можно быстрее. Мне не нравится, что Кенджи постоянно вмешивается в мою жизнь в самые ответственные, в самые уязвимые моменты. Мне хочется, чтобы он видел меня сильной и уверенной в себе. Но уже в следующее мгновение я удивляюсь себе самой: и давно меня начало интересовать мнение Кенджи?
— Все в порядке? — интересуюсь я.
— Понятия не имею, — отвечает Кенджи и направляется вперед по коридору. Он, наверное, знает все эти переходы наизусть. Лично я ничего не вижу перед собой. Мне приходится почти бежать, чтобы не отставать от него. — Но, — добавляет он, — я совершенно уверен в том, что случилось что-то дерьмовое, и утверждаю это вполне официально. Примерно пятнадцать минут назад Касл передал мне сообщение. Там говорилось, чтобы я взял с собой тебя и Кента и привел вас к нему в кабинет. Как можно скорее. Вот именно этим, — подытоживает он, — я в данный момент и занимаюсь.
— Но… почему сейчас? Почему среди ночи?
— Я понимаю, что экстренный подъем среди ночи никак не вписывается в твое расписание, принцесса.
Я решаю, что пока мне лучше всего будет промолчать.

Мы следуем за Кенджи и подходим к единственной двери в конце очередного коридора.
Он стучит два раза, выжидает. Стучит три раза, выжидает. Потом стучит еще один раз.
Я думаю о том, надо ли мне все это запоминать или не стоит.
Дверь со скрипом сама собой открывается, и Касл жестом приглашает нас зайти.
— Закройте за собой, — говорит он из-за письменного стола. Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы привыкнуть к освещению в кабинете. На столе у Касла стоит самая обыкновенная настольная лампа. Но она горит достаточно ярко, так, что хорошо видна вся небольшая комната. Я пользуюсь моментом и оглядываюсь по сторонам.
Кабинет Касла — это самая обыкновенная комната с несколькими книжными шкафами и письменным столом, исполняющим роль автоматизированного рабочего места. Все тут сделано из металлолома. Стол, например, подозрительно напоминает часть кузова бывшего пикапа.
На полу лежат кипы бумаг и книг. Тут же я вижу всевозможные механизмы, части компьютеров, засунутые между книгами на полках, тысячи проводов и элементы каких-то электроприборов, выдернутые из своих корпусов. Они либо повреждены, либо сломаны, а может, составляют часть какого-то неведомого мне проекта, над которым сейчас трудится Касл.
Другими словами — не кабинет, а полный бардак.
Чего я никак не ожидала увидеть, учитывая тот факт, что Касл — человек исключительно собранный.
— Присаживайтесь, — предлагает он. Я снова оглядываюсь, но вместо стульев нахожу только две перевернутые урны и старенькую табуретку. — Я сейчас вами займусь. Дайте мне всего одну минуточку.
Мы киваем. Садимся. Ждем. Рассматриваем его кабинет.
Только теперь я понимаю, почему Каслу вовсе не нужен порядок в этом месте.
Похоже, он серьезно чем-то занят, но чем именно, мне не видно, да это и не важно. Я внимательно наблюдаю за тем, как он работает. Его руки движутся вверх и вниз, перемещаются влево и вправо, и все то, что ему требуется в данный момент, притягивается к нему само по себе. Нужный чертеж? Блокнот? Часы, заваленные книгами на дальней полке? Ему требуется карандаш, и он поднимает руку; чтобы схватить его на лету. Он ищет записи и для этого всего-навсего поднимает один палец.
Ему действительно не нужен никакой порядок. Он обладает своей собственной неповторимой системой.
Это невероятно.
Наконец он поднимает на нас взгляд. Откладывает ручку в сторону. Кивает. Снова кивает.
— Хорошо. Хорошо, вы все здесь.
— Совершенно верно, — подтверждает Кенджи. — Вы же говорили, что мы срочно нужны вам для важного разговора.
— Все верно. — Касл складывает руки на столе. — Все верно. — Глубоко вздыхает. — Верховный главнокомандующий прибыл в штаб-квартиру Сектора 45.
Кенджи тихо чертыхается.
Адам застывает на месте.
Я смущена:
— А кто он такой, этот Верховный главнокомандующий?
Касл внимательно смотрит на меня.
— Отец Уорнера. — Он прищурился и изучает меня. — Разве вы не знали, что отец Уорнера и есть Верховный главнокомандующий Оздоровления?
— Ах вот оно что, — выдыхаю я, стараясь себе представить, каким чудовищем должен быть отец Уорнера. — Я… да, я это знала, — говорю я.
— Хорошо, — подытоживает Касл. — Всего в мире шесть Верховных главнокомандующих, по одному в каждой из шести секций, на которые разделена вся планета. Это Северная Америка, Южная Америка, Европа, Азия, Африка и Океания. Каждая секция разделена, в свою очередь, на 555 секторов, что составляет в целом 3 330 секторов. Отец Уорнера не только отвечает за наш континент, он еще и один из основателей Оздоровления, а в настоящее время, кроме всего прочего, наша самая реальная угроза.
— Но мне казалось, что секторов всего 3 333, — говорю я Каслу, — а не 3 330. Или я что-то путаю?
— Есть еще три командных пункта стратегического назначения, — поясняет мне Кенджи. — Мы почти уверены в том, что один из них находится в Северной Америке, но точное их местоположение никому не известно. Поэтому, — добавляет он, — ты помнишь все правильно. У Оздоровления какая-то нездоровая тяга к подобным числам. Подумай сама: 3 333 сектора всего, по 555 на континенте. И все они уравнены, несмотря на размеры площади. Похоже, они возомнили, что таким образом они показывают справедливое разделение всего и везде, но на самом деле это просто несусветная чушь.
— Ничего себе! — Я обескуражена. Каждый божий день я снова и снова убеждаюсь в том, что мне предстоит узнать еще очень многое. Я смотрю на Касла. — И что же в этом такого срочного? Подумаешь, отец Уорнера прибыл в сектор, а не пребывает на одном из командных пунктов…
Касл понимающе кивает.
— Да, но он… — Он замолкает, словно сомневается в том, стоит ли ему раскрывать карты до конца. Прокашливается. — Ну… Позвольте, я начну с самого начала. Очень важно, чтобы вы были в курсе всех подробностей.
— Мы внимательно слушаем, — выпрямившись, заявляет Кенджи. Глаза его устремлены на Касла, мышцы напряжены. — Продолжайте.
— Скорее всего, — говорит Касл, — он уже некоторое время пробыл в городе. Он приехал тихо, соблюдая осторожность, где-то около двух недель назад. Очевидно, до него дошло все то, что случилось с его сыном, и ему это не понравилось. Он… — Касл шумно вздыхает. — Он… особенно недоволен тем, что произошло именно с вами, мисс Феррарс.
— Со мной? — Как тревожно стучит сердце. Как стучит сердце. Как оно стучит.
— Да, — подтверждает Касл. — Наши источники сообщают, что он негодует. Уорнер позволил вам сбежать. И кроме того, он при этом потерял двух своих солдат. — Он кивает в сторону Адама и Кенджи. — Но, что еще хуже, среди гражданского населения ходят слухи о некой ущербной девушке с ее странными способностями. Одно и другое складывается вместе, и становится понятно, что существует подпольное движение — наше движение, — которое готово дать отпор оздоровленцам. В связи с этим местное население проявляет беспокойство, могут начаться волнения, поскольку каждому уже хочется лично присоединиться к сопротивлению. Итак, — Касл складывает ладони вместе, — совершенно очевидно, что отец Уорнера прибыл к нам сюда с тем, чтобы возглавить неизбежную войну и устранить все сомнения относительно всевластия Оздоровления. — Он замолкает и смотрит на каждого из нас по очереди. — Другими словами, он прибыл сюда, чтобы одновременно наказать и нас, и своего собственного сына.
— Но наши планы от этого не меняются, верно? — спрашивает Кенджи.
— Не совсем так. Мы всегда знали, что воевать нам придется, но сейчас… меняется многое. Теперь, когда отец Уорнера появился в городе, война разразится раньше, чем мы это предполагали, — говорит Касл. — И будет она более масштабной, чем мы рассчитывали. — Он мрачно смотрит на меня. — Мисс Феррарс, боюсь, что нам очень понадобится ваша помощь в этом деле.
Я удивленно смотрю на него:
— Моя?
— Да.
— А вы… вы на меня больше не сердитесь?
— Вы уже не ребенок, мисс Феррарс. Я не могу винить вас за то, что вы слишком остро отреагировали на некоторые события. Кенджи тоже уверен в том, что ваше недавнее поведение может быть лишь результатом вашего невежества, а вовсе не злого умысла, и я разделяю его мнение. Я верю ему. Но я хочу, чтобы вы понимали одно: мы сейчас единая команда. И нам требуется ваша помощь. То, чем вы обладаете — ваша сила, — она не имеет аналогов. Особенно сейчас, после занятий с Кенджи, вы уже имеете некоторое представление о том, на что вы способны, и вы нам очень нужны. Мы, со своей стороны, также сделаем все возможное, чтобы поддержать вас. Мы снабдим ваш костюм всем необходимым, обеспечим вас оружием. Уинстон… — Тут он замолкает и переводит дыхание. — Уинстон, — теперь его голос становится тише, — только что разработал новый дизайн ваших перчаток, они уже готовы. — Касл смотрит мне в глаза. — Мы хотим, чтобы вы присоединились к нашей команде. Если вы согласны сотрудничать со мной, я вам обещаю потрясающие результаты.
— Конечно, — шепчу я, стараясь, чтобы мой взгляд тоже казался исключительно серьезным в такой ответственный момент. — Конечно, я вам помогу.
— Хорошо, — кивает Касл. — Это очень хорошо. — Он кажется каким-то отвлеченным, словно думает о чем-то своем, откинувшись на спинку стула. Проводит усталой рукой по лицу. — Спасибо вам.
— Простите, сэр, — вставляет слово Кенджи. — Я не хочу показаться бестактным, но, может быть, вы все же поясните нам, что происходит?
Касл кивает.
— Да разумеется, — говорит он. — Да-да, конечно же. Я… простите меня. Ночь была исключительно трудной.
— Так что же случилось? — спрашивает Кенджи. В его голосе звучит тревога.
— Он… он переслал нам сообщение.
— Отец Уорнера? — спрашиваю я. — Отец Уорнера связался с нами? — Я оглядываюсь на Адама и Кенджи. Адам недоуменно моргает, губы его чуть приоткрыты от удивления. Кенджи выглядит так, словно ему внезапно стало нехорошо.
Я начинаю паниковать.
— Именно так, — снова кивает Касл. — Отец Уорнера. Он хочет встретиться. Он хочет… поговорить.
Кенджи вскакивает со своего места. Он побледнел.
— Нет… сэр… это подстава… он не будет ни с кем разговаривать, вы же понимаете, что это чистая ложь…
— Он взял в заложники четырех наших людей, Кенджи. Боюсь, что у нас просто не остается выбора.

Глава 28

— Что?! — Кенджи как будто обмяк. Теперь в его голосе звучит самый настоящий ужас. — Кто? Как…
— Уинстон и Брендан патрулировали территорию сегодня ночью. — Касл качает головой. — Я не знаю, что у них там наверху произошло. Наверное, противник устроил засаду. Они ушли достаточно далеко, камеры запечатлели только то, что Эмори и Йан заметили что-то неладное вдали и решили проверить обстановку. Больше на пленке ничего не видно. Эмори и Йан, — добавляет он, — тоже не вернулись.
Кенджи снова садится на свое место, спрятав лицо в ладони. Внезапно он смотрит на нас так, будто в его сердце родилась надежда.
— Но Уинстон и Брендан, может быть, найдут выход из этого положения? Верно? Они могут что-нибудь сообразить, у них достаточно смекалки на двоих, они наверняка что-то придумают, да?
Касл сочувственно улыбается:
— Я не знаю, куда он их забрал и как с ними там обходятся. Может быть, их бьют, или они уже… — он колеблется, — или они уже подверглись пыткам, или даже застрелены… Может быть, они в данный момент истекают кровью и находятся при смерти… ну, в таком случае вряд ли они смогут дать отпор своим врагам. И даже если кому-то удастся выжить, — добавляет он, — или представится возможность бежать, они не станут оставлять товарищей в опасности.
Кенджи вжимает кулаки в свои бедра.
— Итак, он хочет разговаривать. — Впервые за все время голос подает Адам.
Касл кивает.
— Лили нашла вот эту посылочку на том месте, где исчезли наши друзья. — Он перебрасывает нам небольшой рюкзачок, и мы по очереди исследуем его. В нем лежат сломанные очки Уинстона и рация Брендана. И то и другое вымазано кровью.
Мне приходится сжать ладони вместе, чтобы они не так заметно тряслись.
А я ведь только начинала получше узнавать этих ребят. Я только-только познакомилась с Эмори и Йаном. Я начала выстраивать дружеские отношения с людьми из «Омеги пойнт». Я только что завтракала с Бренданом и Уинстоном. Я смотрю на часы в кабинете Касла. Половина четвертого. Значит, я видела их примерно двадцать часов назад.
А у Брендана на прошлой неделе был день рождения.
— Уинстон что-то знал, — слышу я свой собственный голос. — Он понимал, что-то тут не в порядке. Он говорил, что там, наверху, происходит нечто странное. Это он насчет солдат…
— Я знаю, — подтверждает Касл и снова качает головой. — Я много раз перечитывал все его отчеты. — Он щиплет себя за переносицу большим и указательным пальцами. Закрывает глаза. — Я только начал приходить к каким-то выводам. Но было уже поздно. Я опоздал.
— Так что же они задумали? — спрашивает Кенджи. — У вас есть какая-нибудь теория?
Касл вздыхает. Отводит руки от лица.
— Ну, теперь нам понятно, почему Уорнер выходил каждую ночь вместе со своими солдатами. Он мог себе это позволить — покидать базу чуть ли не каждую ночь в течение достаточно долгого времени.
— Это из-за его отца, — вставляет Кенджи.
Касл кивает:
— Да. Мое мнение таково, что Верховный сам послал Уорнера в город. Он хотел, чтобы его сын начал более активную охоту на нас. Он с самого начала знал о нашем существовании. — Касл поворачивается ко мне и продолжает: — Этот Верховный никогда не был дурачком. Он всегда верил слухам насчет нас и понимал, что мы не теряем времени даром. Но раньше мы не представляли для него опасности. Теперь все изменилось. Теперь о нас ведутся разговоры среди гражданского населения и равновесие сил меняется. Люди заряжаются новой энергией. Они ищут надежду в нашем сопротивлении. А Оздоровление этого допустить не может. Только не сейчас.
— Как бы там ни было, — говорит он, — очевидно, вход в «Омегу пойнт» обнаружить им так и не удалось. Поэтому они решили ограничиться захватом заложников, провоцируя нас выйти на поверхность и выдать себя. — Касл достает из пачки бумаг какой-то листок. Внимательно смотрит на него. Это записка. — Здесь описаны условия, — поясняет он. — Верховный дает весьма специфические указания, которые мы должны выполнить.
— И что же дальше? — Кенджи напрягся.
— Пойдут трое. Вы трое.
Ничего себе!
— Что? — Адам изумленно смотрит на Касла. — А почему именно мы?
— Он не ищет встречи со мной, — говорит Касл. — Я не представляю для него интереса.
— И вы на это согласились? — спрашивает Адам. — Вы готовы бросить нас ему в лапы?
Касл подается вперед:
— Разумеется, нет.
— Значит, у вас есть какой-то план? — настораживаюсь я.
— Верховный хочет встретиться именно с вами завтра ровно в полдень. То есть фактически это уже сегодня в определенном месте на неконтролируемой территории. Все детали обговорены в записке. — Он набирает в легкие воздух. — И хотя я точно знаю, чего он хочет, я полагаю, направимся туда мы все вместе. В конце концов, мы уже долго к этому готовились. Я не сомневаюсь в том, что он задумал нечто омерзительное, и я сильно сомневаюсь в том, что ему не терпится поболтать с вами за чашечкой чая. Поэтому я полагаю, мы должны быть готовы отразить наступление. Само собой, его люди будут хорошо вооружены и готовы к атаке. Ну и я тоже готов повести своих людей в бой.
— Выходит, мы выступаем в роли наживки? — хмурится Кенджи. — Нам ведь даже сражаться не придется — мы будем отвлекающим маневром. Так, что ли?
— Кенджи…
— Чушь какая-то! — вступает в разговор Адам, и я удивлена его эмоциями. — Должен быть другой способ вести переговоры. Нам нельзя соглашаться на его правила. А этот шанс надо использовать с выгодой для себя. Можно самим устроить засаду… Можно придумать какую-нибудь диверсию или самим начать наступление. Ну, я не знаю, взорвать там что-нибудь или поджечь. Другими словами, совершить что-то из ряда вон выходящее, чтобы окончательно сбить их с толку и превратить все это в свое преимущество. Разве у нас нет таких людей?
Касл снова поворачивается ко мне.
Адам смотрит на него так, словно готов в любой момент броситься на него.
— Вы просто с ума сошли…
— Нет, у нас нет других таких людей, которые могли бы совершить нечто такое… потрясающее.
— Вы полагаете, это забавно? — огрызается Адам.
— Боюсь, что как раз наоборот, мистер Кент. И ваша злость в нашей ситуации ничем не поможет. Впрочем, вы можете не участвовать в этом походе. Только я попрошу — лично я — мисс Феррарс помочь нам в этом деле. Собственно, именно ее-то и хочет видеть Верховный. А послать вместе с ней вас двоих было исключительно моей инициативой.
— Что?!
Мы все трое поражены услышанным.
— Меня? Почему меня?
— Хотел бы я сам это знать, — честно признается Касл. — Но мне почти ничего не известно. Из имеющейся у меня информации я могу только сделать вывод о том, что Уорнер совершил непростительную ошибку. Ее нужно исправлять. И вы стали главной ее причиной. — Пауза. — Отец Уорнера настоятельно требует именно вас в обмен на заложников. Он утверждает, что, если вы не появитесь в условленном месте в означенное время, он расстреляет наших людей. И у меня нет причин сомневаться в его словах. Убивать невиновных ему не впервые.
— И вы позволите ей вот так запросто идти в лапы врага?! — Адам вскакивает со своего места, и его урна при этом переворачивается. — Вам даже нечего к этому добавить? И вы хотите сказать, что она не является целью для них? Да вы спятили!
Касл трет рукой лоб. Несколько раз шумно вдыхает и выдыхает, чтобы успокоиться.
— Я не собираюсь отпускать ее в лапы врага. Я говорю вам, что мы выступим все вместе. Но вы двое отправитесь с мисс Феррарс. Вы трое и раньше работали вместе, а у вас и мистера Кента имеется и специальная военная подготовка. Вы владеете необходимой техникой, вам знакома и их стратегия тоже. Вы сможете обеспечить девушке безопасность и сами станете элементом неожиданности. Именно ваше присутствие станет тем самым преимуществом для нас, о котором вы говорили. Если она действительно так ему понадобилась, ему придется иметь дело со всеми троими…
— Правда? Ну не знаю… — Кенджи старается казаться беззаботным. — Может быть, он сразу же пристрелит нас и утащит Джульетту с собой. А мы в это время, будучи уже трупами, вряд ли сумеем ему в этом помешать.
— Все в порядке, — говорю я. — Я это сделаю. Я пойду.
— Что?! — Адам в панике. Он смотрит на меня выпученными от ужаса глазами. — Джульетта, нет…
— Может быть, тебе нужно немного времени, чтобы все обдумать хорошенько? — нервно интересуется Кенджи.
— Вы можете никуда не ходить, если не хотите, — говорю я. — Лично я пойду.
Касл улыбается, на его лице читается явное облегчение.
— Мы же из-за этого здесь и находимся, правда? — Я оглядываю присутствующих. — Для того чтобы дать им отпор. А это для нас отличный шанс.
Касл сияет, в глазах его светится нечто напоминающее гордость.
— Мы будем с вами каждую секунду, мисс Феррарс. Вы можете смело на нас рассчитывать.
Я киваю.
И осознаю, что, наверное, именно так я и должна поступить. Может быть, ради этого я и оказалась здесь.

Может быть, мне суждено умереть именно так.

Глава 29

Утро проходит как в тумане.
Надо очень многое успеть, ко многому подготовиться, причем подготавливается одновременно большое количество самых разных людей. Правда, лично я твердо уверена в том, что это будет именно моя битва. У меня остались кое-какие дела, которые мне необходимо завершить. Я понимаю, что эта встреча вряд ли будет иметь какое-то отношение к Верховному главнокомандующему. У него нет никаких причин интересоваться моей персоной. Я даже ни разу в жизни не видела этого человека. Я для него просто какой-то бездушный объект, не представляющий особой ценности.
Этот шаг совершил Уорнер.
Скорее всего вообще всю эту историю с самого начала замышлял не кто иной, как Уорнер. Каким-то образом это должно было быть связано только с ним одним. Это сигнал — мне совершенно очевидно, что он по-прежнему хочет заполучить меня в свое распоряжение, он не отчаялся. И мне придется встретиться с ним лицом к лицу.
Мне только интересно, как он заставил отца устроить все это. Какие струны ему пришлось натянуть для этого.
Надеюсь только, что очень скоро все выяснится.

Кто-то зовет меня по имени.

Я застываю на месте.
Резко поворачиваюсь на голос.
Это Джеймс.
Он подбегает ко мне в коридоре возле столовой. Волосы у него все такие же светлые, глаза ярко-синие, совсем как у его старшего брата. Но я скучала по Джеймсу по-своему, мне очень не хватало его, но при этом свою тоску по отношению к мальчику я никак не связывала с Адамом.
Джеймс — необычный парнишка. Он очень сообразительный для десяти лет, просто его очень часто недооценивали. Сейчас он спрашивает меня, могли бы мы поговорить. И указывает мне на пустой коридор, где мы можем уединиться.
Я киваю. Следую за ним в туннель.
Очень скоро он останавливается, и мне кажется, чувствует он себя дискомфортно. Мне странно слышать, что он вообще решился поговорить со мной, ведь за три недели, пока мы находимся здесь, мы с ним ни разу не перебросились даже парой слов. Он начал проводить все свое свободное время с другими мальчишками, обитающими в «Омеге пойнт», и мы сразу же потеряли контакт. Джеймс перестал улыбаться мне при встрече, не махал больше рукой в знак приветствия, когда мы виделись с ним в столовой. Мне всегда казалось, что это все происходит из-за слухов обо мне, которые распространяют другие мальчишки, и я решила, что мне лучше пока оставаться в сторонке и не лезть к нему со своей дружбой. Но теперь, после всего того, что произошло с Адамом, — и тем «спектаклем», который мы с моим возлюбленным устроили в коридоре возле столовой, — я буквально поражена желанием Джеймса вообще иметь со мной что-то общее.
Он не поднимает головы и шепчет:
— Я на самом деле очень злился на тебя.
И швы, стягивающие мне сердце, начинают лопаться один за другим.
Наконец он осмеливается посмотреть на меня. Он глядит так, словно пытается определить, расстроили меня его первые слова или нет. Буду ли я на него сердиться за то, что он решил вызвать меня на откровенный разговор, или все обойдется. Я не знаю точно, что он видит на моем лице, но, похоже, он уже сам обезоружен. Он сует руки в карманы. Чертит носком кроссовки какие-то невидимые круги на полу. И продолжает:
— Ты раньше мне не говорила, что убила человека.
Я нервно вдыхаю и задумываюсь над тем, как лучше всего отреагировать на данное заявление. Интересно, а кто-нибудь еще, кроме Джеймса, вообще осмелился бы когда-нибудь обратиться ко мне с таким обвинением? Думаю, нет. Итак, я осторожно киваю. И говорю:
— Прости меня. Конечно, я должна была рассказать те…
— А почему не рассказала? — пронзительно кричит он, повергая меня в ступор в очередной раз. — Почему ничего не сказала? Почему об этом знали буквально все? Все, кроме меня?!
На мгновение я цепенею. Меня обескураживает боль в его голосе, боль и обида. И еще гнев, сверкающий в его глазах. Я никогда и не подозревала, что он считает нас с ним друзьями. А надо было бы! Джеймс вообще видел мало людей за всю свою жизнь. Адам по большому счету сам стал целым миром для своего младшего брата. А Кенджи и я были теми единственными взрослыми людьми, с которыми он близко познакомился до переезда в «Омегу пойнт». Для осиротевшего ребенка было очень важно завести новых друзей. Но я была так увлечена своими собственными проблемами, что мне и в голову не пришло разобраться с тем, что происходило в это же время с Джеймсом. Я и подумать не могла, что мое упущение он посчитает самым настоящим предательством. И что слухи, которые донесли до него другие мальчишки, ранят его так же сильно, как в свое время ранили и саму меня.
Поэтому я решаю сесть рядом с ним на пол прямо здесь, в туннеле. Я жестом приглашаю его устроиться рядом с собой. И говорю ему чистую правду:
— Я не хотела, чтобы ты возненавидел меня.
Он смотрит куда-то в пол и выдает:
— А я не питаю к тебе никакой ненависти.
— Правда?
Он хватается пальцами за шнурки. Вздыхает. Качает головой.
— И мне совсем не нравилось все то, что они говорят про тебя, — сообщает он мне, но уже гораздо тише. — Другие мальчики. Они говорят, ты вредная и гадкая, а я им сказал, что нет. Я говорил, что ты спокойная и милая. И что у тебя очень красивые волосы. А они мне не верят и думают, что я вру.
Меня как будто ужалили в сердце. Я шумно сглатываю.
— Ты и вправду считаешь, что у меня красивые волосы?
— Почему ты убила его? — спрашивает меня Джеймс. Он широко раскрыл глаза, он готов выслушать меня и понять. — Он что же, хотел сделать тебе что-то плохое? Ты испугалась?
Перед тем как ответить, я несколько раз вдыхаю и выдыхаю.
— Ты помнишь, — начинаю я, чувствуя себя при этом не слишком уверенно, — что Адам тебе рассказывал про меня? Ну, то, что, когда я прикасаюсь к кому-нибудь, это вызывает сильную боль?
Джеймс кивает.
— Ну так вот, что-то в этом роде и произошло, — говорю я. — Я коснулась его, и он умер.
— Но почему? Почему ты трогала его? Потому что ты хотела, чтобы он умер?
Мое лицо становится фарфоровым. И я чувствую, как оно раскалывается на кусочки.
— Нет, — отвечаю я, мотая головой. — Но я тогда сама была еще девочкой, года на два постарше тебя. Я не понимала, что я делаю. И я не знала, что могу убивать людей одним только прикосновением. Это было в магазине. Он упал, а я хотела помочь ему подняться на ноги. — Долгая пауза. — Это было не нарочно, несчастный случай.
Некоторое время Джеймс молчит.
Он смотрит на меня, потом на свои кроссовки, на колени, подтянутые к груди. Наконец, на землю, после чего начинает говорить:
— Прости, что я так злился на тебя.
— Прости, что не рассказала тебе сразу всю правду, — шепчу я в ответ.
Он кивает. Чешет кончик носа. Смотрит на меня:
— Значит, мы снова будем друзьями?
— А ты хочешь быть моим другом? — Я часто моргаю, чтобы прогнать жалящие глаза слезы. — Ты меня не боишься?
— А ты будешь делать мне больно?
— Никогда.
— Тогда почему я должен тебя бояться?
Я смеюсь в основном потому, что мне не хочется расплакаться. Я киваю ему снова и снова, не в силах остановиться.
— Да, — говорю я, — давай снова будем друзьями.
— Хорошо, — отвечает он и поднимается со своего места. — Потому что я больше не хочу в столовке сидеть за одним столиком с теми мальчишками.
Я тоже встаю и отряхиваю пыль со своего костюма.
— Тогда питайся вместе с нами, — предлагаю я. — Ты можешь подсаживаться за наш столик.
— Отлично. — Он кивает. Потом снова смотрит куда-то в сторону. Тянет себя за мочку уха. — А ты знала, что Адам постоянно ходит такой грустный? — И он обращает ко мне взгляд своих синих глаз.
Я не могу говорить. Не в состоянии выговорить ни единого слова.
— Адам говорит, что ему грустно из-за тебя. — Джеймс смотрит на меня так, будто ждет, что вот сейчас я скажу что-то такое, что опровергнет его слова. — Ты ведь тоже случайно причинила ему боль, да? Его переводили в медицинский отсек, ты об этом знала? Он болел.
Мне начинает казаться, что сейчас я распадусь на составные части, прямо здесь и сейчас, но этого почему-то не происходит. Я не могу ему лгать.
— Да, — говорю я Джеймсу. — Я случайно сделала ему больно, но теперь… теперь я к нему не подхожу. А поэтому я больше не могу причинить ему боль.
— Тогда почему он все равно грустный? Если ты больше не делаешь ему больно?
Я мотаю головой, сжимаю губы, потому что не хочу плакать и не знаю, что ему ответить. Похоже, Джеймс все понимает.
Он внезапно обнимает меня.
Обнимает меня. Прижимается ко мне и просит меня не плакать, потому что он верит мне. Он верит в то, что я причинила боль Адаму случайно. И тому маленькому мальчику тоже. Потом внезапно добавляет:
— Только сегодня будь осторожна. И надери им задницы как следует, ладно?
Я поражена. И не только тем, что он употребил грубое слово, но он впервые сам коснулся меня. Я стараюсь не нарушать этого контакта по возможности дольше, но мне кажется, что мое сердце растаяло окончательно и теперь плещется где-то на полу крохотной лужицей.
И только потом до меня доходит: о нашей операции здесь знают буквально все.
Джеймс и я вместе заходим в столовую, и я уже вижу, что на меня смотрят по-другому. Лица, обращенные на меня, полны гордости, надежды и понимания. И никакого страха. Никакого подозрения. Значит, я совершенно официально стала одной из них. Я буду сражаться вместе с ними, за них, против нашего общего врага.
Я понимаю их взгляды, потому что начинаю вспоминать, что это за чувство.
Надежда. Это как капля меда, весеннее поле цветущих тюльпанов. Это свежесть дождя, обещание, произнесенное шепотом, безоблачное небо. Это идеальный знак препинания в конце предложения.
И единственное в этом мире, что продолжает держать меня на плаву.

Глава 30

— Мы, конечно, не хотели, чтобы все происходило именно так, — говорит мне Касл, — но, к сожалению, далеко не все всегда идет по плану.
Меня, Адама и Кенджи готовят к операции. Мы собрались в одной из комнат для тренировок. Кроме нас тут присутствуют еще пять человек, которых я раньше вообще не знала. Они отвечают за оружие и наше обмундирование. Это просто невероятно — каждый человек в «Омеге пойнт» имеет свою определенную работу и занят конкретным делом. Каждый вносит свой вклад в достижение обшей цели.
И все они работают вместе.
— Кроме того, мы до конца так еще и не поняли, мисс Феррарс, как и почему вы способны делать то, что вы способны делать. Я только надеюсь на то, что, когда наступит нужный момент, ваша энергия проявит себя должным образом. Такие стрессовые ситуации идеальны для того, чтобы спровоцировать наши способности. Дело в том, что семьдесят восемь процентов членов «Омеги пойнт» узнали о том, что обладают своими талантами именно в критических ситуациях, когда их жизни угрожала опасность.
Да уж… Я ничего ему не отвечаю, но, похоже, он абсолютно прав.
Касл берет у одной из присутствующих в комнате женщин какой-то предмет. Кажется, ее зовут Алия.
— И вам не следует ни о чем беспокоиться, — добавляет он. — Мы будем рядом и, в случае чего, отреагируем как следует.
Правда, я ни разу и ничем не дала ему понять, что обеспокоена. Во всяком случае, вслух я ничего такого не произносила.
— А вот ваши новые перчатки, — объявляет Касл и передает мне их. — Примерьте.
Эти перчатки короче предыдущих и мягче. Они доходят мне ровно до запястий и застегиваются на кнопку. Они немного тяжелее и толще старых, но сидят на руке идеально. Я сжимаю кисть в кулак. Улыбаюсь.
— Просто невероятно, — говорю я ему. — Помнится, вы говорили, что ими занимался Уинстон?
— Да, — тихо отвечает Касл. Лицо его погрустнело. — Он только вчера принес их мне.
Уинстон.
Именно его лицо я увидела первым, когда очнулась здесь, в «Омеге пойнт». Я хорошо помню его крючковатый нос, пластиковые очки, волосы песочного цвета. И еще то, что он занимался психологией. И любил отвратительного вкуса кофе.
Я вспоминаю разбитые очки в найденном рюкзаке.
Никто не знает, что с ним произошло.
В комнату возвращается Алия с какой-то хитроумной кожаной штуковиной в руках, напоминающей сбрую. Она просит меня поднять руки и помогает мне надеть это приспособление, в котором я узнаю наплечную кобуру. Кожаные ремни перекрещиваются у меня на спине, а спереди имеется целое переплетение тонких ремешков чуть выше талии — прямо под грудью, что отдаленно напоминает какое-то подобие бюстгальтера, только без чашечек. Алия скрепляет кое-где эти ремешки, но я пока что не понимаю предназначение этого снаряжения. Придется ждать дополнительных объяснений.
Затем мне приносят пистолеты.
— В записке, между прочим, про оружие не было сказано ни слова, — напоминает Касл, а в это время Алия передает ему два автоматических пистолета, которые я легко узнаю. Только вчера я училась стрелять именно из таких.
И у меня неплохо получалось.
— Поэтому я не вижу причин отпускать вас безоружной, — продолжает Касл. Он показывает мне, где именно находится кобура для каждого пистолета, учит меня, как удобнее выхватывать оружие, как вкладывать его назад, где находятся запасные патроны.
Правда, я почему-то не говорю ему о том, что не знаю, как перезаряжать оружие. Кенджи не дошел до этого этапа в моем обучении. Он только настоятельно просил меня не размахивать пистолетом, когда задаешь вопросы, и вообще стараться не жестикулировать, когда в руке находится оружие.
— Я надеюсь, что пистолеты пойдут в ход только в самую последнюю очередь, — говорит мне Касл. — В вашем личном арсенале имеется достаточно другого оружия. Да вам и не нужно ни в кого стрелять. И вот еще что. Если вы решите использовать свой дар, чтобы разрушить что-либо, я попрошу вас надеть вот это. — С этими словами он предлагает мне примерить то, что на первый взгляд весьма напоминает изысканные по своему дизайну кастеты. — Они были разработаны и выполнены специально для вас, — добавляет он.
Я перевожу взгляд от Алии на эти удивительные предметы. Касл сияет. Я благодарю девушку за то, что она потратила немало времени, чтобы разработать такие штуковины специально для меня. Она, запинаясь, бормочет что-то невнятное и густо краснеет, словно не может поверить, что я сейчас разговариваю с ней.
Я смущена.
Я забираю кастеты у Касла и внимательно рассматриваю их. Внутренняя сторона представляет собой четыре концентрических круга, спаянных вместе, диаметром они напоминают набор колец, которые плотно прилегают к моим перчаткам. Я продеваю в них пальцы и переворачиваю руку, чтобы посмотреть на верхнюю, внешнюю, часть кастета. Она напоминает небольшой щит, собранный из множества крохотных металлических частиц, покрывающих костяшки моих пальцев и кисть руки. Я могу легко сжать кулак, и при этом металл в точности повторяет мои движения. К тому же сам кастет, как выясняется, не такой уж и тяжелый, как это может показаться на первый взгляд.
Я надеваю второй. Сгибаю пальцы. Тянусь к пистолетам.
Все это я проделываю с удивительной легкостью.
У меня все получается.
— Вам нравится? — спрашивает Касл. Никогда еще не видела, чтобы он улыбался так широко и так искренне.
— Очень, — киваю я. — Все идеально. Спасибо.
— Вот и отлично. Я рад. Ну а теперь, — говорит он, — надеюсь, вы меня простите, но мне нужно еще кое-что проверить перед началом операции. Я скоро вернусь. — Он слегка кивает мне и выходит из комнаты. За ним следуют несколько человек. В тренировочной остаемся только я, Кенджи и Адам.
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, как вооружены ребята, и у меня буквально отвисает челюсть. Я не могу произнести ни слова.
Кенджи одет в костюм.
Он плотно прилегает к его телу, но совсем не похож на мой. Он черный от головы до пят, причем черные волосы Кенджи и угольные глаза прекрасно гармонируют с этим нарядом, а сам костюм будто стал продолжением его самого, до того плотно он прилегает к телу. На первый взгляд он кажется сделанным из какой-то синтетики, чуть ли не из пластика, так он поблескивает в свете флуоресцентных ламп. К тому же он несколько неуклюжий. Но это впечатление обманчиво. Кенджи начинает медленно вытягивать руки, плавно перекатываться с носков на пятки, и костюм в точности повторяет его движения, будто это не твердое вещество, а какая-то жидкость. Кенджи обут в ботинки, но на руках у него я не вижу перчаток. На груди такая же сбруя-кобура, как у меня, правда, немного другая: сами пистолеты расположены под мышками.
Адам.
Адам неотразим в темно-синей футболке с длинными рукавами, которая плотно прилегает к его груди, готовая разорваться в любой момент. Так мне кажется, хотя я понимаю, что этого, конечно, не произойдет. Я не могу отвести от него взгляд, я разглядываю все детали его снаряжения. Я невольно вспоминаю, что я чувствовала, когда находилась рядом с ним, когда пребывала в его объятиях. Он стоит сейчас передо мной, и я так тоскую по нему, как будто мы не виделись уже много лет. Черные штаны с огромными карманами на бедрах заправлены в такие же черные невысокие сапоги, какие он носил в самый первый день нашей встречи в сумасшедшем доме. Они высотой до середины голени, достаточно узкие, сшитые из тонкой кожи. Мне даже кажется, что они были сделаны именно для него. Но я не вижу на нем никакого оружия.
Это меня так удивляет, что я отваживаюсь задать вопрос в связи с этим.
— Адам.
Он поднимает голову, смотрит на меня и застывает. Он беспомощно моргает, приподняв брови и чуть приоткрыв рот. Его взгляд переходит с моих рук на туловище, на ноги и обратно. Затем он задерживает взгляд на сбруе, оплетающей мою грудь, и пистолетах, расположенных у талии.
Он ничего не говорит, а просто смотрит на меня, наконец, он отворачивается. Мне кажется, ему сейчас не хватает воздуха, как будто его ударили в живот, и теперь он задыхается. Адам проводит ладонью по волосам, прижимает руку ко лбу и говорит что-то вроде того, что сейчас вернется. С этими словами он уходит из комнаты.
Мне становится не по себе.
Кенджи довольно громко прокашливается. Качает головой и говорит:
— Ух ты! Слушай, ты решила угробить парня, что ли?
— Что?
Кенджи смотрит на меня так, будто я полная идиотка и ничего не понимаю.
— Это все равно как если бы ты вслух произнесла что-то вроде: «Ой, Адам, смотри скорее на меня, посмотри, какая я сексуальная в своем новом прикиде». А потом еще похлопала ресницами, как ты это умеешь делать…
— Похлопала ресницами? — рычу я на него. — Ты это о чем? Я никогда не хлопала ни перед кем ресницами. А в этом костюме, между прочим, я хожу каждый день!
Кенджи ворчит. Потом пожимает плечами и признается:
— Не может быть. Ну, в любом случае именно сейчас он выглядит как-то не так.
— Ты с ума сошел!
— Я просто хотел сказать, что если бы я был на его месте, а ты была бы моей девушкой… — Кенджи поднимает вверх руки, делая вид, что сдается. — И ты вот так бы ходила передо мной, а я бы при этом сознавал, что не могу даже коснуться тебя… — Он отворачивается и снова пожимает плечами. — Ох, и не завидую же я бедолаге!
— Но я не знаю, что я могу сделать, — шепчу я. — Я не хочу причинять ему боль…
— Черт! Ладно, забудь про все, что я тут наговорил. — Он отмахивается от меня. — Серьезно. Это не мое дело. — Он бросает на меня беглый взгляд. — Только не сочти это за приглашение обсудить с тобой твои тайные чувства и переживания.
Я прищуриваюсь:
— А я и не собираюсь делиться с тобой чувствами.
— Отлично. Потому что мне это неинтересно.
— Послушай, Кенджи, у тебя вообще когда-нибудь была девушка?
— Что?! — Он выглядит так, будто я его смертельно обидела. — Разве я похож на парня, у которого никогда не было девушки? Ты же меня знаешь…
Я закатываю глаза к потолку:
— Ну, теперь ты забудь о том, что я тебя спросила.
— Не могу поверить, что ты вообще могла такое сказануть.
— Ты сам все время только и говоришь о том, что не хочешь обсуждать самые сокровенные тайны и чувства, — огрызаюсь я.
— Ерунда, — отвечает он. — Я сказал, что не хочу обсуждать твои чувства. Что касается разговоров о моих, тут нет никаких проблем.
— Значит, будем обсуждать твои?
— Да нет же!
— Но…
— Нет.
— Хорошо. — Я отворачиваюсь. Подтягиваю ремни, которые немного жмут на спине. — Так что насчет твоего костюма? — спрашиваю я.
— Что ты имеешь в виду? — Он хмурится. Проводит ладонями по своему телу. — Костюм шикарный.
Я едва сдерживаю улыбку:
— Я хотела спросить, почему ты в костюме? Почему у тебя такой есть, а у Адама нет?
Он пожимает плечами:
— Адаму такой и не нужен. Такой наряд вообще мало кому пригодился бы. Все зависит от персональных способностей. Мне, например, он облегчает мою задачу. Я не всегда хожу в таком, но, когда предстоит серьезная миссия, он мне просто необходим. Ну например, когда надо срочно слиться с общим фоном, — поясняет он, — мне легче изменить один цвет, чем несколько. Когда я весь в черном, задача решается достаточно просто, мне не приходится заботиться о каждом оттенке моего наряда, не приходится думать о том, все ли детали моей одежды стали похожими на окружающий пейзаж. В общем, так мне легче превращаться в хамелеона. Кроме того, — тут он демонстративно сгибает руку в локте, — я в этом костюме выгляжу исключительно сексуально…
Тут мне приходится собрать в кулак всю свою силу воли, чтобы от души не расхохотаться.
— Ну хорошо, а как же насчет Адама? — спрашиваю я. — С костюмом все ясно, а вот разве оружие ему тоже не требуется? По-моему, это неправильно.
— А у меня есть оружие, — заявляет Адам, возвращаясь в комнату. Он смотрит на свои руки, которые сжимает в кулаки перед собой и тут же снова разжимает. — Просто его не видно.
Я не могу отвести от него взгляд. Для меня это невыполнимая задача.
— Что, невидимые пистолеты, да? — ухмыляется Кенджи. — Остроумно. И как же это столь уникальное изобретение прошло мимо меня?
— Сейчас на моем теле спрятано целых девять видов оружия, — заявляет Адам, пристально глядя на Кенджи. Можешь выбрать любое, чтобы я именно из него выстрелил тебе прямо в твою наглую физиономию. Рискнешь?
— Я пошутил, Кент. Вот черт! Это была шутка…
— Всем внимание!
При звуке голоса Касла мы все резко оборачиваемся.
— Вы готовы? — спрашивает он, оглядывая нас троих по очереди.
Я говорю:
— Да.
Адам кивает.
Кенджи говорит:
— Давайте же сделаем это.
— Тогда идите за мной, — приказывает Касл.

Глава 31

Сейчас половина одиннадцатого утра.
Значит, остается полтора часа до встречи с Верховным главнокомандующим.
Наш план такой.
Касл и наиболее способные ребята из «Омеги пойнт» уже заняли свои позиции. Они ушли полчаса назад. Сейчас они прячутся в брошенных домах, окружающих территорию, обозначенную в записке как место встречи. Наши будут готовы пойти в наступление по условному сигналу Касла, а этот сигнал он подаст, разумеется, только в случае реальной опасности.
Адам, Кенджи и я отправимся на задание пешком.
Кенджи и Адам хорошо знакомы с местностью, потому что еще раньше, когда они оба были солдатами у Уорнера, им полагалось хорошо изучить неконтролируемые земли. Никому не разрешается разгуливать по этой земле, когда-то застроенной домами и принадлежавшей простым гражданам. Теперь это всего лишь разрушенный мир, напоминающий о прошлом: пустынные улочки, тупики, старые рестораны и офисные здания. Это все теперь запретная зона.
Кенджи говорит, что место встречи назначено в одном из бывших жилых домов в ближайшем пригороде. Это место он хорошо изучил в свое время. Очевидно, еще солдатом он получал различные задания, связанные с этой местностью. Ему нужно было оставлять какие-то секретные свертки в старых почтовых ящиках. Ему, правда, никогда не говорили, что таилось в этих свертках, и у него хватало ума ни о чем не расспрашивать.
Кенджи говорит, что весьма странным остается тот факт, что некоторые из зданий на вид кажутся обитаемыми. Тем более если учесть, что Оздоровление строго-настрого запрещает гражданским возвращаться в свои бывшие дома. Более того, почти все жилые кварталы были снесены сразу после того, как Оздоровление пришло к власти и выкупило за гроши все дома у населения. Вот почему странно видеть кое-где оставшиеся целыми и невредимыми постройки. Тем не менее в записке черным по белому так и было указано: улица Платанов, дом 15–42.
Мы должна встретиться с Верховным главнокомандующим в чьем-то брошенном доме.
— И как ты себе это представляешь? Ты подойдешь к двери и просто нажмешь на кнопку звонка? — Кенджи ведет нас к выходу из «Омеги пойнт». Я смотрю прямо вперед, передвигаясь по полутемному туннелю, стараясь не обращать внимания на стайку дятлов, решивших поселиться у меня в животе. — Ты сама как считаешь? — снова интересуется Кенджи. — Может быть, это уже будет чересчур? Может, лучше просто постучаться? Будет как-то скромнее.
Я делаю вид, что мне смешно, но смех получается какой-то вымученный.
Адам упрямо молчит.
— Ну хорошо, хорошо. — Кенджи переходит на более серьезный тон. — Как только мы подойдем к дому, действуем так, как договорились. Сцепляем руки. Я делаю невидимыми всех троих. Я в середине, вы по бокам. Это понятно?
Я киваю, стараясь при этом не смотреть на Адама.
Это будет первая серьезная проверка для него и его способностей, ему придется отключить свой дар, пока он будет находиться рядом с Кенджи невидимым, под его «опекой». Если ему это не удастся, тогда защита Кенджи не сработает и Адам окажется в опасности.
— Кент, — говорит Кенджи, — ты же хорошо понимаешь риск, на который идешь? Ты уверен, что справишься со своей задачей?
Адам кивает. Лицо его остается бесстрастным. Он говорит, что каждый день тренировался с Каслом и учился управлять своими способностями. Он уверяет нас, что все будет в порядке.
При этих словах он смотрит на меня.
Мои эмоции словно выпрыгивают из самолета без парашютов.
Я даже не замечаю, что мы приблизились к поверхности, и теперь Кенджи жестом приглашает нас следовать за ним вверх по лестнице. Я взбираюсь по ступенькам, в голове снова и снова повторяя все детали плана, который мы тщательно проработали сегодня рано утром.
Добраться до места — самая простая его часть.
А вот зайти в дом — совсем другое дело. Вот тут и начинались сложности.
Мы должны были притвориться, что готовы на обмен. Судя по всему, заложники находятся где-то рядом с Верховным главнокомандующим. И мне следовало убедиться в том, что их действительно освободят. И все должно выглядеть как самый настоящий обмен.
Меня на них.
Но все дело в том, что в действительности мы сами не знаем, что произойдет дальше. Например, нам неизвестно, кто откроет дверь. И вообще откроют ли ее нам. Мы даже не совсем уверены в том, состоится ли сама встреча внутри дома или возле него. Не знаем мы и того, какую реакцию ожидать от противника, когда он увидит Адама и Кенджи в самодельном обмундировании и во всеоружии.
А вдруг они сразу же начнут стрелять?
Вот это и пугает меня больше всего. Я боюсь даже не столько за себя, сколько за Адама и Кенджи. Они представляют собой элемент неожиданности в нашей операции. Они либо сыграют роль нашего единственного преимущества, которым мы сумеем воспользоваться, либо дело кончится тем, что их попросту пристрелят в момент обнаружения. И теперь мне начинает казаться, что весь наш план никуда не годится.
Я начинаю сомневаться в том, что у меня все получится. Наверное, я все-таки ошибалась.

Но поворачивать назад уже слишком поздно.

Глава 32

— Ждите здесь.
Кенджи приказывает нам молчать, а сам высовывается из выхода на поверхность. Он почти сразу же исчезает, растворяется на общем фоне. Сейчас он должен дать нам знак, что вокруг все тихо.
Адам и я представляем собой воплощение тишины и покоя. Мы ждем.
Я слишком сильно нервничаю, поэтому предпочитаю молчать.
Я с трудом соображаю.
«У меня все получится, у нас все получится, у нас нет другого выбора, мы обязательно все сделаем». Вот эти слова я повторяю про себя снова и снова.
— Пошли, — раздается голос Кенджи где-то наверху. Адам и я преодолеваем последние ступеньки лестницы. Сегодня мы пользуемся одним из запасных выходов «Омеги пойнт», о котором знают всего семь человек, если верить Каслу. Мы приняли все возможные меры предосторожности.
Адам и я протискиваемся в узкий проход и оказываемся на поверхности земли. Я чувствую холод, и в тот же миг рука Кенджи касается моей талии. Холодно, очень холодно здесь, наверху. Легкий мороз прорезает воздух, как миллион крошечных ножиков, вознамерившихся исполосовать мне кожу. Я смотрю вниз, но не вижу собственных ног, только легкое мерцание там, где должны были бы находиться мои полусапожки. Я подношу руку к лицу и отчаянно шевелю пальцами.
Но ничего не вижу.
Я оглядываюсь по сторонам.
Ни Адама, ни Кенджи, и только невидимая рука переместилась на мою поясницу.
Сработало! Значит, у Адама все получилось. Я испытываю такое облегчение, что мне хочется петь.
— Ребята, вы меня слышите? — шепчу я, счастливая еще и потому, что никто сейчас не видит мою улыбающуюся довольную физиономию.
— Угу.
— Да, я здесь, — отзывается Адам.
— Отличная работа, Кент, — обращается к нему Кенджи. — Я знаю, что тебе это далось нелегко.
— Все в порядке, — успокаивает его Адам. — Я в отличной форме.
— Тогда вперед.

Мы выстроились в цепочку.
Кенджи идет посередине между мной и Адамом, при этом мы все надежно держимся за руки, и Кенджи задает направление в этой пустынной местности. Я понятия не имею, где мы сейчас находимся. Впрочем, я уже давно поняла, что знаю об округе очень мало. И вообще весь мир для меня как чужой, как совершенно новый и неизведанный. Когда он рушился, я была изолирована, и это, конечно же, не пошло мне на пользу.
Чем дальше мы уходим, тем больше приближаемся к главному шоссе и жилым кварталам, расположенным в миле отсюда. Я уже вижу серые стальные коробки вдалеке.
Кенджи резко останавливается.
Молчит.
— Почему мы не идем дальше? — спрашиваю я.
Кенджи шикает на меня и добавляет:
— Ты разве не слышишь ничего?
— А что такое?
Адам затаил дыхание:
— Черт! Там, впереди, действительно что-то подозрительно шумит.
— Это танк, — поясняет Кенджи.
— И не один, — добавляет Адам.
— Так почему мы замерли на месте…
— Погоди, Джульетта, еще немного погоди…
И тут я вижу их. Целая процессия танков перемещается по главному шоссе. Я насчитала их шесть штук.
Кенджи тихо чертыхается.
— И что с того? — недоумеваю я. — В чем проблема-то?
— Есть только одна причина, почему Уорнер приказывал выступить более чем двум танкам на одном и том же маршруте, — говорит мне Адам.
— Что…
— Они готовятся к бою.
Я замираю.
— Он все знает, — соглашается Кенджи. — Проклятие! Конечно, ему известно все. Касл был прав. Он знает, что с нами идет подкрепление. Вот черт!
— Который час, Кенджи?
— У нас осталось сорок пять минут.
— Тогда пошли, — предлагаю я. — Нам некогда рассуждать о том, что случится потом. Касл готовился, он предполагал нечто подобное. Все будет хорошо. А вот если мы не успеем вовремя попасть в тот самый дом, тогда Уинстон, и Брендан, и все остальные могут умереть уже сегодня.
— Мы сами можем умереть сегодня, — замечает Кенджи.
— Да, — соглашаюсь я. — И это, конечно, тоже справедливо.

Теперь мы передвигаемся по улицам быстрее. Мы стремимся к цели. Перемещаемся по пустынному пространству, отдаленно напоминающему то место, где когда-то процветала цивилизация. Сейчас же я вижу только остатки былого мира. Маленькие домики-коробочки с квадратными уютными двориками. Теперь все это заросло сорняками и продолжает разрушаться на ветру. Сухая трава тихо похрустывает под ногами, ледяная и неприветливая. Мы начинаем считать дома.
Нам нужен дом 15–42 по улице Платанов.
Наверное, вот этот. Такой просто невозможно пропустить.
Это единственное строение на всей улице, которое, как кажется, еще функционирует. Оно недавно покрашено, такое чистое и ухоженное, темно-голубое, под цвет яиц малиновки. К двери ведет аккуратное крылечко с крутыми ступеньками, чуть дальше на веранде стоят два плетеных кресла-качалки возле огромного горшка с каким-то неизвестным мне цветущим синими бутонами растением. У самой двери лежит резиновый коврик, приглашающий зайти внутрь, с деревянной перекладины свисает колокольчик, позвякивающий на ветру. В углу я замечаю целый ряд глиняных горшков и лопату. Тут есть все-все-все, чего у нас больше не будет никогда.
Здесь определенно кто-то живет.
Но это невероятно, такого просто не может быть!
Я тяну Кенджи и Адама к этому дому. Меня переполняют эмоции. Я почти забыла, что нам теперь запрещено жить в таком старом и красивом мире.
Кто-то дергает меня назад.
— Это не то, что нам нужно, — тихо говорит мне Кенджи. — Не та улица. Черт! Не та улица, наша — через квартал отсюда.
— Но почему, ведь этот дом… То есть, Кенджи, тут ведь тоже кто-то есть… Тут кто-то живет…
— Тут никто не живет, — бросает Кенджи. — Кто-то все нарочно подстроил, чтобы сбить нас с толку. Скорее всего этот дом даже каким-то образом связан с нашими врагами. Может быть, это такая западня, чтобы приманивать людей, которые разгуливают на неконтролируемой территории. Пошли отсюда. — Он снова дергает меня за руку. — Нам надо поторапливаться. Осталось всего семь минут!
И хотя теперь мы перешли с шага на бег, я не перестаю оглядываться. Мне очень хочется увидеть признаки жизни. Вдруг прямо сейчас кто-то выйдет из этого дома, чтобы проверить почтовый ящик или понаблюдать за летящими птицами…
Может быть, мне показалось.
Может, я сошла с ума.
Но я могу поклясться, что я увидела, как качнулась занавеска в этом доме на втором этаже.

Глава 33

У нас остается 90 секунд.
Настоящий дом 15–42 по улице Платанов такой же заброшенный, каким я и предполагала его увидеть. Он в полном беспорядке, крыша стонет под грузом долгих лет забытья. Адам, Кенджи и я стоим за углом, нас не видно тому, кто сейчас находится внутри, да и вообще мы пока остаемся невидимыми для всех. Вокруг никого не видно, да и сам дом смотрится так, будто туда уже давно не ступала нога человека. Теперь мне начинает казаться, а не было ли вообще все это чьей-то злой шуткой?
Остается 75 секунд.
— Ребята, вы себя не выдавайте пока что, — говорю я Кенджи и Адаму. На меня вдруг нашло вдохновение, и мне хочется произнести целую речь. — Надо дать ему понять, что я явилась сюда одна. Но если что-то пойдет не так, тогда, конечно, вам нужно будет выступить. Хорошо? Но все равно остается риск, что ваше появление может резко ускорить ход событий.
Они оба молчат.
— Черт! Как я сам раньше об этом не подумал, — говорит Кенджи.
Я не могу сдержать ухмылку.
— Сейчас я отпущу твою руку, — сообщаю я.
— Что ж, удачи тебе, — удивительно мягко произносит Кенджи. — Мы будем рядом.
— Джульетта…
Я замираю, слыша голос Адама.
Он как будто хочет сказать мне что-то, но потом решает не говорить ничего. Прокашливается, потом все-таки шепчет:
— Обещай быть осторожной.
— Я обещаю, — говорю я ветру, сражаясь с собственными эмоциями. Не теперь. Сейчас мне не до них. Нужно сосредоточиться.
Я набираю в грудь воздух.
Делаю шаг вперед.
И отпускаю руку Кенджи.

Остается 10 секунд, и я пытаюсь восстановить нормальное дыхание
9
и стараюсь казаться храброй
8
правда заключается в том, что я насмерть перепугана
7
и понятия не имею, что меня ждет там, за дверью
6
я уверена, что сейчас у меня случится сердечный приступ
5
но повернуть назад я уже не могу
4
потому что вот уже и она
3
эта дверь, прямо передо мной
2
нужно только постучать в нее
1
но она внезапно распахивается сама.

— Как хорошо, — говорит он мне, — что ты явилась как раз вовремя.

Глава 34

— Как приятно видеть, — говорит он, — что молодежь все еще ценит пунктуальность. Меня всегда очень расстраивает, если кто-то понапрасну тратит мое драгоценное время.
В мою голову как будто натолкали оторванных пуговиц, осколков стекла и карандашных огрызков. Я медленно киваю, без конца моргаю как полная идиотка, но не могу найти нужных слов в ответ. Может быть, я их позабыла, а возможно, таких просто не существует. Так или иначе, я не знаю, что ему сказать.
Я даже не знаю, кого я ожидала здесь увидеть.
Может быть, я рассчитывала встретить дряхлого старика, сгорбленного и подслеповатого. Или вообще у него должна была бы оказаться повязка на одном глазу, а передвигался бы он с клюкой. У него непременно должны быть гнилые зубы, морщинистая кожа, лысина. Или он мог оказаться кентавром, единорогом, старым колдуном в заостренном колпаке. Да кем угодно, в конце концов, но только не тем, кто сейчас предстал передо мной. Потому что это невозможно. Это неестественно. Мне так сложно все это понять. Другими словами, все то, что я ожидала, было неправильно и ошибочно.
Я смотрю на абсолютно здорового человека неописуемой красоты.
Это мужчина в самом расцвете сил.
Ему лет сорок пять, может, немного больше. Он высокий, мускулистый. Костюм сидит на нем идеально, причем настолько, что, кажется, это даже несколько несправедливо по отношению к другим людям. Волосы у него густые, гладкие, как шоколадное масло. Волевой подбородок, черты лица тоже на удивление правильные, скулы четко очерчены — результат нелегких прожитых лет. Но самое поразительное — это его глаза. Они сразу меняют общее впечатление. Подобных глаз мне в жизни не приходилось видеть.
Они похожи на аквамарины.
— Прошу вас. — Он чарующе улыбается. — Заходите.
И тут до меня доходит. Ну конечно, иначе же и быть не могло. Его потрясающая внешность, осанка, безупречное поведение… Что же тут странного, что я сразу позабыла о том, какой злодей стоит передо мной.
Это же и есть отец Уорнера.
Я вхожу в небольшую комнату, которая раньше скорее всего была гостиной. Вокруг крошечного журнального столика расставлены такие же миниатюрные, но при этом довольно неуклюжие кресла. Обои пожелтели и кое-где на стенах начали отслаиваться. В воздухе сильно пахнет плесенью. Видимо, старые окна с треснувшими стеклами здесь давно никто не открывал и комнаты не проветривал. Под моими ногами зеленый ковер, одна стена зачем-то декорирована панелями под дерево. Бессмыслица какая-то. Одним словом, дом отвратительный. Нелепо видеть в такой развалюхе столь изысканного джентльмена.
— Подожди-ка, — говорит он, — еще одна маленькая деталь.
— Что та…
Он прижимает меня к стене, держа за горло рукой, предусмотрительно закрытой кожаной перчаткой. Он, видимо, решил лишить меня кислорода, задушить меня, и мне кажется, что еще немного — и я действительно распрощаюсь с жизнью. Да, видимо, я умираю, наверное, именно так и погибают люди. Я не могу пошевелиться, я чувствую, как немеет все мое тело. Я пытаюсь добраться до него пальцами, но силы резко покидают меня. Я расплачиваюсь за свою собственную глупость. Мои последние мысли — это хорошенько отругать себя за то, что я была такой идиоткой. Я решила, что смогу прийти сюда и с легкостью выполнить задание. Только теперь я начинаю понимать, что он полностью обезоружил меня. Он расстегивает кобуру, отнимает мои пистолеты и перекладывает их себе в карманы.
И вот он уже отпускает меня.
Я оседаю на пол без сил.
Он приглашает меня присесть в кресло.
Я отказываюсь, мотаю головой. Меня мучает кашель, мои легкие не справляются, я хриплю и задыхаюсь в этой затхлой и пропахшей плесенью комнатушке. Мое тело содрогается, но я никак не могу успокоиться и захожусь в новом приступе страшного, изматывающего кашля. Я нахожусь здесь минуты две, не больше, а он уже полностью обезоружил меня и полностью лишил сил. Я стараюсь судорожно сообразить, что же делать дальше, как вытерпеть эту пытку и при этом остаться в живых. Теперь не время отступать.
Я крепко зажмуриваюсь. Стараюсь прочистить легкие и одновременно сосредоточиться. Когда я окончательно прихожу в себя, то вижу, что он уже уселся в кресло и с интересом смотрит на меня.
— Где заложники? — с трудом выдавливаю я.
— С ними все в порядке. — Этот человек, имя которого мне неизвестно, небрежно отмахивается. — И ничего плохого не произойдет. Так ты точно не хочешь присесть?
— Что вы… — Я опять начинаю кашлять, о чем тут же сожалею, потому что теперь мне приходится часто моргать, чтобы спрятать предательские слезы, так внезапно навернувшиеся на глаза. — Что вы от меня хотите?
Он наклоняется вперед. Всплескивает руками.
— Знаешь, а я теперь и сам не уверен, что мне нужно.
— Что?
— Ну, ты, наверное, уже и сама догадалась, что все это, — он обводит жестом обстановку комнаты, — служит для того, чтобы отвлечь внимание, да? — И он снова улыбается обворожительной улыбкой. — И конечно, ты хорошо понимаешь, что моя конечная цель — это заманить ваших людей на мою территорию. Теперь мои солдаты ждут команды. Всего одно слово от меня — они обнаружат и уничтожат всех твоих дружков, которые подстраховывают тебя в радиусе полумили отсюда.
Я чувствую, как ужас протягивает ко мне свои отвратительные конечности.
Он давит смешок.
— Если ты считаешь, что я не представляю себе, что творится на моей собственной территории, юная леди, то ты жестоко ошибаешься. — Он укоризненно качает головой. — Я и без того слишком долго позволял этим уродцам свободно жить среди нас. Но это было моей ошибкой. Они доставляют мне слишком много хлопот, так что пора с ними разделаться.
— Так я тоже одна из этих уродцев, — говорю я, стараясь справиться с дрожью в голосе. — Зачем вы позвали меня сюда, если хотите просто убить нас всех? Зачем нужно было выделять именно меня?
— Тут ты права. — Он кивает и поднимается со своего места. Сует руки в карманы. — Я пришел сюда с определенной целью. Я намерен исправить то, что натворил мой сынок, и заодно расправиться с группой тех, кто наивно полагает, что может победить меня. Они просто умом тронулись, иначе не скажешь. Вот поэтому теперь мне необходимо стереть таких, как ты, с лица нашей многострадальной земли. Но вот незадача! — Он снова посмеивается. — Как только я начал разрабатывать свой план, ко мне подошел мой сын и стал умолять меня пощадить тебя. Только тебя одну. — Он замолкает и смотрит на меня. — Он действительно умолял меня не убивать тебя. — Опять смешок. — Это было удивительно и омерзительно одновременно. — Тогда, конечно, я понял, что мне придется встретиться с тобой, — продолжает он, улыбаясь и окидывая меня таким взглядом, словно я сумела заворожить его каким-то образом. — «Теперь я непременно должен увидеть девчонку, которой удалось околдовать моего сыночка! — сказал я тогда себе. Ту самую девчонку. Из-за которой он забыл о гордости, забыл о чувстве собственного достоинства, причем до такой степени, что пришел умолять меня об услуге». — Пауза. — А тебе известно, когда мой сын в последний раз просил меня о чем-то? — Он наклоняет голову вбок, словно ждет от меня ответа.
Я отрицательно мотаю головой.
— Такого никогда не случалось. — Он тяжело вздыхает. — Ни разу за все девятнадцать лет он ни о чем меня не просил. Трудно в такое поверить, да? Ну, надо отдать должное и мне, конечно. Я воспитал его достойным человеком. Учил его быть всегда уверенным в своих силах, выдержанным и свободным от предрассудков, не обремененным всевозможными желаниями, которые портят большинство мужчин. Вот почему мне было особенно мучительно слышать от него это жалкое блеяние, когда он просил сохранить тебе жизнь. — Он качает головой. — Но одновременно с этим он сумел заинтриговать меня. Я должен был увидеть тебя своими собственными глазами. Я должен был понять, что же такого особенного он сумел разглядеть, что же позволило ему совершить такую непростительную ошибку. Правда, если уж быть откровенным до конца, — заявляет он, — я не думал, что ты вообще покажешься здесь. — Он вынимает из кармана руку и начинает жестикулировать. — То есть я, конечно, надеялся на нашу встречу. Но при этом я полагал, что даже если ты осмелишься показаться, то обязательно при поддержке своих соратников. Но вот ты пришла в этом жутком костюме из спандекса, — он не может сдержаться и громко хохочет, — причем совершенно одна. — Он внимательно смотрит на меня. — Как это глупо. Правда, смело. Мне это нравится. Я всегда восхищался отвагой. Ну, как бы там ни было, я вызвал тебя сюда, чтобы хорошенько проучить своего сына. Мне очень хотелось убить тебя, — говорит он, начиная медленно прохаживаться по комнате. — И я предпочел сделать это в таком месте, чтобы он все видел сам. Война — штука грязная, — добавляет он, небрежно махнув рукой, — так что всегда легко запутаться, кого убили, и как убили, и кто именно убил, и так далее и тому подобное. Мне же хотелось, чтобы эта смерть стала по возможности простой и понятной. Чтобы до него наконец дошло, что такие привязанности, в конце концов, недопустимы. И я, как отец, обязан прекратить все это сам.
У меня во рту образовался тяжеленный камень, который я не в силах выплюнуть. Мне плохо, мне так плохо, мне очень плохо. Оказывается, этот человек гораздо страшнее, чем я могла себе представить.
Я начинаю говорить, но мой голос сейчас больше похож на хриплый шепот:
— Так почему бы вам вот так просто не убить меня?
Он колеблется, но потом начинает:
— Я и сам не знаю. Я понятия не имел, что ты окажешься такой прекрасной. Кажется, раньше сын не говорил мне, что ты настолько красива. А красоту всегда жалко убивать. — Он вздыхает. — Кроме того, ты удивила меня. Ты прибыла сюда точно по времени. Совершенно одна. Ты действительно решила пожертвовать собой, чтобы спасти этих бездарей, которые были настолько глупы, что позволили схватить себя.
Он набирает в легкие воздух.
— Может быть, мы могли бы оставить тебя себе. Если даже от тебя не было бы пользы, это было бы крайне занятно. — Он задумчиво наклоняет голову вбок. — Правда, при этом тебя пришлось бы забрать с собой в командный пункт стратегического назначения, потому что своему сыну я больше не доверяю. Я давал ему шанс проявить себя, но он не оправдал мои надежды.
— Спасибо за предложение, — заверяю я его, отчаянно сражаясь со змеями, извивающимися у меня в жилах, и стараясь не замечать вишневый сироп, капающий у меня с шеи. — Но я лучше из окна выброшусь.
Его смех напоминает мне звон сотни крохотных колокольчиков — такой он беззаботный и заразительный.
— Боже мой! — Он улыбается, такой счастливый и искренний. Качает головой. Потом поворачивается и зовет кого-то из соседней комнаты или их кухни, я точно не уверена. При этом он говорит: — Сынок, не зайдешь ли ты к нам?
Я плохо соображаю, но мне кажется, что бывают такие моменты, когда ты почти умираешь, или вот-вот взорвешься, или ты словно находишься на два метра под землей и тебе никак не отыскать выход, и вдруг кто-то в этот отчаянный момент льет тебе на волосы бензин и зажигает спичку.
Я чувствую, как все внутри меня загорается.

Уорнер тоже здесь.

Глава 35

Он появляется в двери как раз напротив того места, где стою я, и выглядит точно так же, как и в последний раз, когда я видела его. Золотистые волосы, идеальная кожа и очень яркие глаза цвета бледного изумруда. Удивительно красивое лицо, унаследованное, как я теперь поняла, от отца. У него настолько привлекательная внешность, что трудно поверить, будто такие люди существуют в реальной жизни. Все черты лица исключительно правильные, симметрия настолько очевидна, что оно практически оскорбительно в своем совершенстве. Никто не должен желать иметь такое лицо. Оно непременно приведет к проблемам, потому что везде должна быть компенсация, и если лицо настолько прекрасно, значит, не все остальное идеально.
Все это утрировано.
Слишком много информации для меня.
И это меня пугает.
Его цвета — черный, зеленый и золотой. Черный костюм идеально сидит на нем. Он стройный, но при этом мускулистый. Черный цвет прекрасно сочетается с накрахмаленной белой рубашкой, оттененной простым черным галстуком, затянутым на горле. Он стоит прямо, навытяжку. Для постороннего он может показаться чересчур импозантным. И это несмотря на то, что правая рука у него висит на перевязи. Это мальчишка, которого всегда учили быть мужчиной, который был лишен детства и самого понятия о детстве и беспечности. Он не осмеливается улыбнуться, его лоб не морщится от расстройства. Он научился скрывать свои эмоции, прятать их от мира и не доверять никому и никогда. И брать от жизни все, что ему хочется и что необходимо забрать. Все это я вижу ясно и отчетливо.
Но сейчас он кажется мне каким-то другим.
Он внимательно смотрит на меня, и это обезоруживает. Мне становится почему-то тревожно. Взгляд у него тяжелый, глаза неимоверной глубины. Его выражение полно чего-то такого, что я пока не желаю узнавать. Он смотрит на меня так, как будто я уже победила, как будто я выстрелила ему в сердце и сразила его, как будто я оставила его умирать после того, как он признался мне в любви, но я отказалась ему поверить, потому что это просто невозможно. Мне не хватает воздуха. Я начинаю задыхаться. В его выражении настоящая агония — это что-то такое, нечто такое, то, чего я не ожидаю.
Я вижу разницу в нем. Я вижу, что именно изменилось.
Он даже не пытается скрыть свои эмоции от меня.
Мои легкие — самые настоящие лжецы. Они будто не могут расшириться и позволить мне похохотать от души, а пальцы почему-то сами собой шевелятся, как будто только и ждали все эти семнадцать лет возможности покинуть меня.
«Беги отсюда» — вот что кричат мне сейчас мои пальцы.
«Дыши», — напоминаю я сама себе.
Уорнер — ребенок. И сын. Уорнер-ребенок не зависит только от себя самого. У него есть отец, который сейчас преподаст ему незабываемый урок. Он убьет то, что Уорнер осмелился попросить у отца один-единственный раз за всю жизнь.
Уорнер-человек пугает меня больше всего.
Верховный главнокомандующий проявляет нетерпение.
— Присаживайся, — предлагает он сыну, указывая ему на кресла рядом с собой.
Уорнер молчит.
Он не сводит с меня глаз. С моего лица, с моего тела, со сбруи на моей груди. Его взгляд задерживается на моей шее, на тех отметинах, которые наверняка там остались после пальцев его отца. И я вижу, как движется ком на его горле, как ему трудно глотать. Но вот ему удается оторвать от меня взгляд, и он наконец проходит в комнату. Он так похож на своего отца. Я только что начинаю понимать это. Он напоминает его манерой держаться, походкой и даже своим пристрастием к идеальной гигиене. И все же я не сомневаюсь в том, что он ненавидит этого человека, не походить на которого ему не удается.
— Мне хотелось бы узнать, — говорит Верховный, — каким именно образом тебе удалось убежать. — Он смотрит на меня. — Мне почему-то стало это интересно, а мой сын по непонятным для меня причинам отказывается сообщить мне все подробности этого события.
Я часто моргаю и смотрю на него.
— Расскажи мне, — просит он, — как тебе удалось улизнуть?
Я в смущении.
— В первый раз или во второй?
— Дважды? Так тебе это удалось дважды?! — Он от всей души хохочет, в запале даже хлопает себя по колену. — Невероятно. Тогда меня интересуют оба случая. Как тебе удалось два раза благополучно сбежать?
Странно, зачем он тянет время? Я не понимаю, зачем ему понадобилось сейчас вдаваться в какие-то подробности моего побега. Ведь сейчас столько людей ждут начала войны. И мне остается только надеяться на то, что Адам, Кенджи, Касл и все остальные там, снаружи, еще не замерзли насмерть. Никакого плана у меня нет, зато имеется подозрение, что-то вроде интуиции, которая подсказывает мне, что наши заложники скорее всего содержатся на кухне. Поэтому я решаю, что сейчас лучше всего будет пойти у него на поводу и даже немного развеселить его.
Я рассказываю ему о том, как в первый раз я выпрыгнула из окна. И как подстрелила Уорнера во второй.
Но Верховный больше не улыбается.
— Так это ты в него стреляла?
Я мельком смотрю на Уорнера и вижу, что он по-прежнему внимательно глядит на меня, но при этом не собирается ничего говорить. Я понятия не имею, о чем он сейчас думает, и мне вдруг становится так интересно это узнать, что я решаюсь спровоцировать его.
— Да, — киваю я, продолжая смотреть в глаза Уорнеру. — Я стреляла. Причем из его же собственного пистолета.
В этот момент он крепче стискивает зубы, его взгляд падает на руки, которые, хотя и лежат у него на коленях, но при этом напряжены до предела. Он выглядит сейчас так, как будто только что своими руками извлек у себя из тела эту проклятую пулю.
Верховный проводит пятерней по волосам, чешет подбородок. Я вижу, что он впервые за все время испытывает дискомфорт. Мне становится интересно узнать — как же так получилось, что он не знает подробностей моего побега?
Что же рассказал ему сам Уорнер насчет своей раненой руки?
— Как вас зовут? — вдруг спрашиваю я, не успевая остановиться. Слова будто сами собой вылетают у меня изо рта. Конечно, мне не следовало бы задавать такой дурацкий вопрос, но мне как-то надоело считать его только лишь «Верховным», как будто он не человек, а какое-то неосязаемое понятие.
Отец Уорнера удивленно смотрит на меня, приподняв брови на пару сантиметров:
— Как меня зовут?
Я киваю.
— Ну, можешь называть меня Верховный главнокомандующий Андерсон, — говорит он, все еще недоумевая, зачем мне это понадобилось. — А разве это так важно?
— Андерсон? Но я была уверена, что ваша фамилия Уорнер. — Я думала, он назовет мне свое имя, чтобы я могла отличать его от Уорнера, которого я знала уже достаточно хорошо.
Андерсон вздыхает и бросает на сына недовольный взгляд.
— Разумеется, нет, — говорит он мне. — Мой сын почему-то посчитал, что будет лучше, если он возьмет фамилию своей матери. Это было, конечно, величайшей глупостью. Ошибкой, — добавляет он, словно официально заявляя о своем открытии. — Очередной ошибкой, которые он продолжает совершать одну за другой, позволяя своим эмоциям мешать исполнению своего долга. Жалкое зрелище! — При этих словах он презрительно сплевывает в сторону Уорнера. — А это означает, что как бы мне ни хотелось сохранить тебе жизнь, дорогая, боюсь, ты будешь сильно отвлекать его. К тому же я не могу позволить ему защищать человека, который пытался убить его. — Он качает головой. — Не могу поверить, что мне пришлось вести такой разговор. Какое же недоразумение представляет собой мой собственный сын!
Андерсон сует руку в карман, извлекает оттуда пистолет и целится мне в лоб.
Потом неожиданно отменяет свое решение.
— Я уже устал постоянно за тобой все убирать, — рявкает он на Уорнера, стягивая его с кресла. Он ставит своего сына напротив меня и вкладывает пистолет ему в руку.
— Пристрели ее, — приказывает он. — Прямо сейчас.

Глава 36

Уорнер смотрит мне в глаза.
Его взгляд полон эмоций, и теперь я не уверена в том, что хорошо знаю этого человека. Я не знаю, понимаю ли я его. Я не уверена в том, что именно он сделает, когда поднимет пистолет и нацелит его мне в лицо.
— Быстрее, — руководит его действиями Андерсон. — Чем скорее ты с этим справишься, тем увереннее сможешь двигаться вперед. Давай уже, заканчивай…
Но Уорнер наклоняет голову вбок и поворачивается.
И наставляет пистолет на своего отца.
Я чувствую, как мне снова начинает не хватать воздуха.
Андерсон устало и несколько раздраженно смотрит на сына. Потом нетерпеливо проводит ладонью по лицу и достает из кармана еще один пистолет. Мой, между прочим. Тут происходит что-то невероятное.
Отец и сын — они оба угрожают друг другу оружием.
— Аарон, ты целишься не туда. Это просто смешно.
Аарон.
Мне хочется расхохотаться, настолько безумным кажется мне все происходящее.
Значит, Уорнера зовут Аарон.
— У меня нет ни малейшего желания убивать ее, — говорит Уорнер Аарон он своему отцу.
— Отлично. — Андерсон снова наводит пистолет на меня. — Тогда я сам это сделаю.
— Если ты ее застрелишь, — говорит Уорнер, — я пущу тебе пулю в лоб.
Какой-то смертельный треугольник. Уорнер целится в отца, а тот в меня. Я осталась единственная без оружия. И я не знаю, как мне поступить.
Если я пошевелюсь, то умру. Если не пошевелюсь, тоже умру.
Андерсон улыбается.
— Как это мило, — говорит он. Лениво ухмыляется, нарочито непринужденно держа в руке пистолет. — Но что же это? Это ты из-за нее вдруг так осмелел? — Пауза. — И стал считать себя сильной личностью?
Уорнер не отвечает ему.
— Это из-за нее тебе хочется стать хорошим парнем? — Он едва слышно смеется. — Может быть, она успела внушить тебе какие-то свои мечтания о будущем? — Теперь он смеется во весь голос. — Да ты просто спятил, — добавляет он. — Ты сошел с ума из-за глупенького ребенка, который не в состоянии даже постоять за себя, когда ей в лицо смотрит ствол пистолета. Так в эту глупышку тебя угораздило влюбиться, да? — Он смеется и указывает на меня оружием. Потом резко выдыхает и подводит итог: — Хотя что же тут странного?..
Уорнер напряженно дышит. Еще крепче сжимает рукоятку пистолета. Пожалуй, это единственные признаки того, что слова отца возымели на него какое-то действие.
— Сколько раз, — продолжает Андерсон, — ты грозился убить меня? Сколько раз я просыпался среди ночи и видел, что ты — тогда еще маленький мальчик — решил убить меня во сне? — Он наклоняет голову вбок. — И сколько раз, — тут его голос становится громче, — тебе удалось довести дело до конца? Сколько раз ты плакал, извинялся и прилипал ко мне, как какой-то помешанный…
— Заткнись, — говорит Уорнер, так тихо и так спокойно, что становится страшно.
— Ты слаб, — снова презрительно сплевывает Андерсон. — Ты жалок и сентиментален. Ты не хочешь убить своего собственного отца? Боишься разбить свое несчастное сердце?
Я вижу, как напряглись мышцы на лице и шее Уорнера.
— Стреляй в меня, — говорит Андерсон, глаза его пляшут, они светятся от смеха. Ему, оказывается, все это весело. — Я сказал — стреляй в меня! — кричит он. Потом тянется к больной руке Уорнера и хватает его за раненое место, выкручивая ему руку так, что Уорнер начинает хватать ртом воздух от невыносимой боли. Он часто моргает и изо всех сил сдерживается, чтобы не закричать. Я вижу, как чуть заметно задрожала его рука, сжимающая пистолет.
Андерсон отпускает сына. Отталкивает его от себя с такой силой, что тот чуть не теряет равновесия. Лицо Уорнера бледное как полотно. На бинте перевязи проступает кровь.
— Одна только болтовня, — качает головой Андерсон. — Только слова, и ничего больше. Ты меня расстраиваешь, — говорит Андерсон, лицо его искажает отвратительная гримаса. — Меня уже тошнит от тебя.
Я слышу отчетливый и резкий хлопок.
Андерсон отвешивает сыну пощечину, причем с такой силой, что Уорнер невольно покачивается. Впрочем, он и без того ослаб от потери крови. Но при этом он не произносит ни единого слова.
И не издает ни звука.
Он просто стоит, терпит боль, часто моргает. У него крепко стиснуты зубы, но он совершенно бесстрастно смотрит на своего отца. Сразу и не скажешь, что он только что получил оплеуху. Только на щеке краснеет пятно, заходящее на лоб и висок. И крови на бинте стало больше. Странно вообще, как он еще держится на ногах.
Он продолжает молчать.
— Ты снова будешь мне грозить? — тяжело дыша, спрашивает Андерсон. — Неужели ты решил, что сможешь защитить свою маленькую подружку? Ты полагаешь, что я прощу тебе твою страстную влюбленность и позволю разрушить все то, что я выстраивал столько лет?! Все, над чем я так старательно трудился? — Андерсон уже не целится в меня. Он на время забыл обо мне и теперь прижимает ствол пистолета ко лбу Уорнера, вертит им по его коже и добавляет: — Неужели я так ничему тебя и не научил? — орет он. — Неужели ты у меня ничему не научился…
Но то, что происходит потом, я объяснять не берусь.
Я только сознаю, что моя рука находится у него на горле. Я прижимаю его к стене. Меня охватывает жгучий, слепой и всеобъемлющий гнев. Мне кажется, что у меня горит мозг, превращаясь в пепел.
Я сжимаю пальцы.
Он задыхается. Хватает ртом воздух. Пытается вывернуться, отчаянно машет руками. Его лицо становится пунцовым, потом покрывается синими и лиловыми пятнами, и мне это нравится. Я просто наслаждаюсь этим чудесным зрелищем.
Мне даже кажется, что я улыбаюсь.
Я приближаю лицо к его уху и шепчу:
— Бросай пистолет.
Он повинуется.
Я отшвыриваю его и одновременно перехватываю оружие.
Андерсон хрипит и заходится в кашле на полу. Он пытается дышать, хочет что-то сказать, тянет руки вперед, словно пытаясь что-то схватить, чем можно было бы защититься, и меня развлекает его беспомощное состояние. Я словно плаваю в чистой неразбавленной ненависти к этому человеку и всему тому, что он сделал. Мне хочется присесть и расхохотаться и не переставать смеяться до тех пор, пока слезы не начнут душить меня и я замолчу. Это будет упоительная тишина. Теперь мне многое понятно. Очень многое.
— Джульетта…
— Уорнер, — тихо произношу я, все еще поглядывая на корчащееся на полу тело Андерсона, — сейчас я должна попросить тебя оставить меня в покое.
Я взвешиваю пистолет в руке. Кладу палец на спусковой крючок. Вспоминаю все то, что говорил мне Кенджи на занятии по стрельбе. О том, что рука должна оставаться твердой. О том, что надо быть готовой к отдаче после выстрела. Я наклоняю голову вбок. Смотрю на Андерсона, проверяя все части его тела.
— Ты… — ему наконец-то удается произнести какие-то слова, — ты…
Я стреляю ему в ногу.
Он пронзительно кричит. По-моему, он кричит. Но я уже ничего не слышу. Мои уши как будто забиты ватой. Может быть, сейчас кто-то что-то говорит и обращается ко мне или даже кричит на меня, но для меня все звуки исчезли. Мне сейчас нужно быть сосредоточенной и внимательно следить за всем тем, что происходит вокруг. Я только чувствую, как вибрирует пистолет у меня в руке. А в голове еще остался звук выстрела. И я решаю, что мне нужно повторить свое действие.
Я стреляю ему во вторую ногу.
Он опять кричит.
Мне нравится ужас в его глазах. И то, как кровь пропитывает дорогую ткань его брюк. Я хочу сказать ему, что он выглядит не очень привлекательно с раскрытым вот так ртом, но ему скорее всего не важно мое мнение. Для него я остаюсь всего лишь глупой девчонкой. Глупой маленькой девчонкой, тупым ребенком с симпатичным личиком, по сути — трусихой. Это он так сказал. Будто я настолько труслива, что не смогла постоять за себя. И еще, да, он хотел бы оставить меня у себя. Оставить в качестве домашнего питомца. И тогда мне становится ясно одно. Я не буду делиться с ним своими мыслями. Да и какой смысл тратить слова ради того, кто все равно сейчас умрет.
Я целюсь ему в грудь. Пытаюсь вспомнить, где находится сердце.
Не совсем слева. Не совсем в центре. Вот там.
Отлично.

Глава 37

Я воришка.
Я украла этот блокнот и эту ручку у одного из врачей из кармана халата, когда он не видел этого, и спрятала у себя в штанах. Это было как раз перед тем, как он велел каким-то людям забрать меня. Это были странные люди в непонятных костюмах с толстыми перчатками и в газовых масках с окошечками для глаз. Мне тогда показалось, что это самые настоящие инопланетяне. Я подумала так, потому что они не могли быть нормальными людьми. Они надели на меня наручники, заломав перед этим руки за спину, и привязали меня к сиденью. Они пытали меня электричеством, чтобы я кричала снова и снова, но я не стала кричать. Я скулила, но не сказала ни слова. Я чувствовала, как слезы текут у меня по щекам, но я при этом не плакала.
Наверное, это еще сильнее разозлило их.
Меня били по щекам, чтобы разбудить, хотя, когда мы приехали, у меня были открыты глаза. Кто-то отвязал меня, хотя наручников они снимать не стали. Потом меня больно ударили по коленям и только потом приказали встать. Я пыталась. Я пыталась, но у меня ничего не получилось, и тогда три пары рук вышвырнули меня за дверь, и у меня потекла кровь по лицу, когда я лежала еще некоторое время на асфальте. Дальше я не помню, наверное, меня тащили внутрь.
Мне все время холодно.
Я чувствую пустоту, как будто внутри меня нет ничего, кроме разбитого сердца, единственного органа, оставшегося в этой оболочке. Я слышу скулящее эхо внутри себя. И еще что-то стучит. У меня есть сердце, как утверждает наука. Но общество считает меня чудовищем. И я это знаю, конечно, знаю. Я знаю, что я сделала. Я не прошу сочувствия.
Но иногда я думаю — иногда мне становится интересно — если я действительно чудовище, то, наверное, уже почувствовала бы это?
Я была бы злой, порочной и мстительной. Я бы познала слепую ярость, и жажду крови, и необходимость мстить.
Вместо этого я чувствую пустоту внутри себя, некую пропасть, и она так глубока, так темна, что там ничего не видно. Я не вижу, что именно в ней содержится. Я не знаю, кто я и что со мной может произойти.
И я не знаю, что я могу сделать еще.

Глава 38

Где-то невдалеке прозвучал взрыв.
Слышно, как вдребезги разбивается стекло.
Кто-то рывком отдергивает меня назад как раз в тот момент, когда я нажимаю на спусковой крючок, и пуля попадает в окно как раз за головой Андерсона.
Меня поворачивают на сто восемьдесят градусов.
Это Кенджи. Он трясет меня с такой силой, что голова у меня дергается взад-вперед. Он кричит на меня, говорит, что нам надо уходить, что я должна бросить пистолет. Он тяжело дышит и продолжает:
— Джульетта, тебе нужно скорее уйти отсюда, хорошо? Ты меня понимаешь? Тебе надо отступать. С тобой все будет хорошо, все будет в порядке, все отлично, только нужно…
— Нет, Кенджи… — Я пытаюсь остановить его, не дать оттащить себя от этого места. Он просто ничего не понимает. А мне очень нужно, чтобы он понял. — Я должна убить его. Я должна убедиться в том, что он умер, — говорю я. — Мне на это потребуется всего несколько секунд…
— Нет, — снова твердит он, — еще не время, не сейчас. — Он смотрит на меня так, будто еще мгновение — и он сдастся, потому что сейчас видит на моем лице нечто такое, чего ему лучше было бы совсем не видеть. — Мы не можем. Не можем его пока убить. Слишком рано. Хорошо?
Но мне кажется, что ничего хорошего в этом нет, и я вообще не понимаю, что тут происходит. А Кенджи уже протянул ко мне руку и вынимает у меня из пальцев пистолет. Я даже и не думала, что так крепко сжимаю его рукоятку. Я часто моргаю. Я смущена и разочарована. Я смотрю на свои руки. На костюм. И не могу понять, откуда на мне столько крови.
Потом бросаю взгляд на Андерсона.
Он закатил глаза. Кенджи проверяет его пульс. Смотрит на меня и заявляет:
— Кажется, он потерял сознание.
И тут меня начинает трясти, да с такой силой, что я еле удерживаюсь на ногах.
Что я натворила.
Я начинаю пятиться, мне нужно прижаться к стене, к чему-нибудь твердому, чтобы оно удержало меня. Кенджи успевает подхватить меня одной рукой, а другой гладит по голове и так ласково, что мне хочется расплакаться, но сделать это я почему-то не в состоянии. Я ничего не могу предпринять, а все мое тело продолжает сотрясаться.
— Нам надо уходить, — говорит мне Кенджи с такой нежностью, которая ему вовсе не присуща. Я закрываю глаза, положив голову ему на плечо. Мне хочется вытянуть силу из его тепла. — С тобой все в порядке? — спрашивает он. — Сейчас ты должна пойти со мной. Даже не пойти, а побежать, если говорить точно.
— Уорнер, — в волнении произношу я, вырвавшись из его объятий и округлив глаза от ужаса. — Где он…
Он лежит на полу без сознания.
Я вижу бесформенную кучу на полу. Руки связаны на спине, рядом на ковре валяется пустой шприц.
— Это я о нем позаботился, — поясняет Кенджи.
Внезапно ко мне возвращается память, и я вспоминаю сразу все. Все то, из-за чего мы должны были оказаться здесь, какую задачу перед нами поставили, чего мы должны были добиться. Я поняла, что наделала и что предполагалось, я должна была сделать.
— Кенджи, — задыхаюсь я. — Кенджи, а где Адам? Что случилось? Где заложники? С ними все в порядке?
— Адам прекрасно себя чувствует, — убедительно произносит Кенджи. — Мы проскользнули сюда через черный ход, и я сразу обнаружил Йана и Эмори. — Он смотрит вперед, туда, где должна была бы находиться кухня. — Они в плохой форме, конечно, но Адам сейчас работает с ними, и он обязательно их разбудит.
— Ну а с другими что? Как Брендан? Как Уинстон?
Кенджи печально качает головой:
— Понятия не имею. Но мне кажется, что мы непременно заберем назад и их тоже.
— Но как?
Кенджи кивает в сторону Уорнера:
— А мы вот этого парнишку возьмем с собой в заложники.
— Что?!
— Это будет наша козырная карта, — поясняет Кенджи. — Чтобы совершить еще один обмен. Но на этот раз настоящий. Кроме того, теперь все будет по-честному. Надо только отобрать у него оружие. И наш золотой мальчик станет совсем безопасным. — Он направляется к неподвижной фигуре Уорнера, распластанного на полу. Сначала слегка пинает его носком ботинка, потом поднимает и перебрасывает себе через плечо. Я сразу обращаю внимание на то, что бинты на раненой руке Уорнера успели полностью пропитаться кровью.
— Пошли, — тихо произносит Кенджи, внимательно оглядывая меня. Можно подумать, он еще сомневается в том, сумею ли я самостоятельно передвигаться и не требуется ли мне сейчас его помощь. — Надо убираться отсюда. — Там, снаружи, все уже давно с ума посходили. Еще немного — и они будут на этой улице.
— Что? — Я не перестаю моргать. — Что ты хочешь этим сказать…
Кенджи смотрит на меня так, словно глазам своим не верит.
— Там началась война, принцесса. Там все дерутся не на жизнь, а на смерть…
— Но Андерсон не отдавал приказа. Он сказал, что они ждут от него команды, всего одного слова…
— Не отдавал, — соглашается Кенджи. — Андерсон действительно ничего не приказывал. Это сделал Касл.
О
Боже.
— Джульетта!
В дом врывается Адам. Он сразу кидается мне навстречу, мельком заглядывает мне в лицо, чтобы убедиться, что я в порядке, и заключает меня в свои объятия. Он уже не помнит о том, что мы уже не вместе, что мы этим больше не занимаемся, что он вообще не должен меня трогать.
— Ты в порядке, ты в порядке…
— ПОШЛИ ОТСЮДА! — рявкает в нетерпении Кенджи. — Я понимаю, какой это для вас обоих трогательный момент, но нам надо как можно скорее убираться отсюда. Клянусь тебе, Кент…
Но тут Кенджи замирает на месте.
Он смотрит вниз.
Адам упал на колени. В его глазах отражается страх, боль и ужас. Они будто въелись в каждую черточку его лица. Я пытаюсь трясти его, я прошу его рассказать мне, что происходит, но он не в состоянии пошевелиться, он так и застыл в своей позе. Он не сводит глаз с тела Андерсона, он тянет к нему руки, чтобы дотронуться до его волос, которые были так безупречно уложены еще минуту назад. Еще до того, как он начал разговаривать со мной. Я умоляю Адама сказать мне, в чем дело, и весь мир как будто меняется у меня на глазах, как будто все цвета становятся другими, зеленое превращается в коричневое, как будто все, что казалось правильным, — ошибочно. И никогда больше в этом мире не будет ничего хорошего. Так считает Адам. Наконец он открывает рот и произносит:
— Мой отец… Этот человек — мой отец.

Глава 39

— Вот черт!
Кенджи крепко зажмуривается, как будто не верит во все происходящее.
— Черт! Черт! Черт! — Он поправляет тело Уорнера на плече. Сейчас ему надо выбирать между чувствами и долгом солдата. — Адам, дружище, прости меня, но нам надо быстрее убираться отсюда…
Адам поднимается на ноги, часто моргает, чтобы скорее выкинуть из головы, как мне кажется, сотни разных мыслей, воспоминаний, переживаний, предположений. Я зову его по имени, но, похоже, он сейчас ничего не слышит. Он смущен, дезориентирован, и я сама удивляюсь — как же вот этот человек может быть его отцом. Ведь Адам сам говорил мне, что его отец умер.
Но сейчас не время обсуждать все это.
Что-то взрывается вдалеке, взрывная волна сотрясает землю, окна и двери дома. И Адам очень быстро приходит в себя. Он бросается вперед, хватает меня за руку, и мы выскакиваем из двери наружу.
Кенджи впереди, он как-то умудряется бежать с Уорнером на плечах и при этом покрикивает на нас, чтобы мы не отставали. Я верчу головой в разные стороны, стараясь проанализировать, что происходит вокруг. Выстрелы звучат близко, очень близко, совсем близко.
— А где Йан и Эмори? — спрашиваю я Адама. — Ты их спас?
— Двое наших ребят оказались рядом с домом. Им удалось завладеть танком противника, и я приказал им доставить двоих заложников в «Омегу пойнт», — кричит мне Адам, чтобы я смогла все хорошенько расслышать. — Это сейчас, наверное, самый надежный способ передвижения.
Я киваю, хватаю ртом воздух, и мы мчимся по улицам, а я пытаюсь сосредоточиться на звуках, доносящихся до наших ушей. Я хочу понять, кто же побеждает, сколько человек мы уже потеряли… Мы огибаем угол дома.
Это напоминает безумную резню.
Полсотни наших ребят отчаянно сражаются против пятисот солдат Андерсона, которые не перестают перезаряжать свое оружие и палят по всему, что может оказаться, по их мнению, целью. Касл со своим крохотным войском не сдают позиции, хотя многие из них ранены. Они сражаются из последних сил. Наши мужчины и женщины тоже неплохо вооружены и прекрасно обучены, а потому неплохо отстреливаются. Некоторые сражаются так, как умеют, используя свои уникальные таланты. Один парень прижал ладони к земле. Он замораживает почву под ногами солдат, и те поскальзываются, не в состоянии удержать равновесие. Другой со скоростью молнии бегает между бойцами. Он похож на размытое пятно и очень ловко выхватывает оружие у солдат противника, прежде чем те успевают что-то сообразить. Я смотрю наверх и вижу женщину, сидящую на дереве. Она метает вниз то ли ножи, то ли стрелы, и делает это так ловко, что успешно поражает одного солдата за другим, которые тоже никак не могут понять, откуда исходит смертельная опасность.
Посреди всего этого стоит сам Касл. Он вытянул руки над головой и создает смерч из разного мусора — кусков искореженного металла, веток, булыжников, — и все это лишь с помощью его пальцев вихрем носится вокруг него. Несколько человек окружили его живой стеной, чтобы он смог получше разогнать свой необычный циклон. А тот набирает скорость, и я вижу, что даже Каслу становится все труднее управлять им.
И вот
он отпускает на свободу весь этот ураган.
Солдаты кричат, визжат, убегают, закрывая головы и лица руками, но большинство не успевает скрыться. Они падают, сраженные кусками стекла, камнями и металлом, хотя я понимаю, что такая оборона не сможет продержаться долго.
И кто-то должен сообщить Каслу об этом.
Кто-то должен приказать ему отступать, доложить о том, что Андерсон временно обезврежен, что мы спасли двоих заложников и взяли в плен Уорнера. Он должен увести наших бойцов назад в «Омегу пойнт», прежде чем кто-нибудь из противников сообразит бросить сюда бомбу и уничтожить сразу всех. Наше войско немногочисленно, и сейчас было бы самое время отойти.
Я сообщаю Адаму и Кенджи о своих рассуждениях.
— Но как это сделать? — кричит Кенджи, перекрывая голосом всеобщий хаос. — Как до него добраться? Если бежать туда, можно самому погибнуть! Надо как-то отвлечь его…
— Что?! — ору я в ответ.
— Отвлечь! — кричит Кенджи. — Надо как-то отбросить солдат назад хотя бы на пару минут, чтобы потом один из нас пробрался к Каслу и быстро сообщил ему новости. Но времени у нас очень мало…
Адам пытается сгрести меня в охапку, он хочет остановить меня, он уже открыл рот, чтобы умолять меня ничего не предпринимать, но я говорю, что все будет в порядке. Я говорю ему, чтобы он ни о чем не беспокоился. Я прошу его увести всех остальных в безопасное место и обещаю снова, что со мной все будет хорошо. Но он снова тянет ко мне руки, в его глазах такая мольба, что мне на какую-то долю секунды самой хочется изменить свое решение и остаться рядом с ним. Но я вырываюсь из его объятий. Я теперь точно знаю, что должна сделать. Наконец-то я смогу реально помочь. Мне кажется, что именно сейчас я смогу управлять своей силой, и у меня все получится так, как надо.
Я отступаю назад.
Я закрываю глаза.
И отпускаю на свободу свою силу.

Я падаю на колени и прижимаю ладонь к земле. Я чувствую, как сила бушует внутри меня, она течет в моих жилах и смешивается с гневом, со страстью, с огнем. Я вспоминаю, как родители постоянно называли меня чудовищем, страшной ошибкой, я думаю обо всех тех ночах, когда я рыдала в подушку, не в состоянии уснуть. Я вижу все те лица, которые мечтали, чтобы я умерла, а потом перед моими глазами будто начинает мелькать вереница фотографий, образов мужчин, женщин и детей, которые выходят на улицы протестовать. Я вижу ружья и бомбы, огонь и разрушение, так много страданий — безумных страданий, нечеловеческих страданий, — и мне хочется кричать. Я хочу закричать прямо в небеса. В этот момент я замираю. Я сжимаю руку в кулак. Отвожу ее назад и
я
сотрясаю 
все то, что осталось от этой несчастной земли.

Глава 40

Я все еще живу.
Я открываю глаза и удивляюсь, почему я не умерла и даже не сошла с ума. Или на крайний случай не искалечена до неузнаваемости. Но реальность не исчезает, она остается перед моими глазами.
Мир у меня под ногами содрогается, дрожит и колеблется, словно там, под землей, начинается какое-то движение. Мой кулак лежит на почве, и я боюсь оторвать его от земли. Я стою на коленях и смотрю на сражение, а солдаты начинают замедлять свои движения. Я вижу, как испуганно они смотрят по сторонам. Они падают один за другим, не в состоянии сохранять равновесие. Я слышу крики, стоны, треск лопающегося асфальта, и мне кажется, как будто челюсти самой планеты разверзлись, она обнажила свои зубы в жутком зевке, пробужденная для того, чтобы взглянуть на этот страшный позор и бесчестье рода человеческого.
Земля оглядывается по сторонам и раскрывает рот на несправедливость, на насилие, на жажду власти, ради которой люди способны на все. Они готовы проливать кровь слабых и равнодушно слушать вопли обездоленных. Как будто Земля решила украдкой взглянуть на то, что же мы тут творим, и она очень разочарована увиденным.
Адам бежит вперед.
Он протискивается сквозь толпу перепуганных солдат, жадно хватающих воздух ртами, которые никак не могут понять, отчего произошло это землетрясение. Он подбегает к Каслу, хватает его, валит его на землю, что-то очень быстро ему объясняет, потом что-то кричит нашим бойцам, одновременно успевая уклониться от шальной пули, поднимает Касла на ноги, и наши начинают отступление.
Солдаты противника спотыкаются и падают один за другим, сбиваясь в жуткие комки из туловищ и конечностей. Каждый пытается убежать побыстрее, и от этого суматоха только усиливается. А я теперь думаю только о том, сколько времени мне еще нужно держать их в этом ужасе, сколько еще мне придется выстоять, как слышу крик Кенджи:
— Джульетта!
Я резко поворачиваюсь и вижу, что он хочет, чтобы я отпустила руку.
И я повинуюсь.
Ветер, деревья, опавшие листья — все это встает на свои места с одним гигантским вздохом, и на секунду все вокруг замирает, и я уже не помню, что это такое — жить в мире, который не разваливается на части.
Кенджи дергает меня за руку, я вскакиваю на ноги, и вот мы уже бежим, мы замыкающие в нашей группе. Он спрашивает меня на бегу, все ли со мной в порядке. А я удивляюсь, откуда у него берутся силы все время тащить на себе Уорнера. Наверное, Кенджи все-таки гораздо сильнее, чем кажется со стороны, и еще я думаю о том, что иногда бываю к нему несправедлива, и вообще надо ему больше доверять. Теперь я понимаю, что он как раз и есть один из моих самых любимых людей на всей планете, и я так счастлива оттого, что с ним тоже все в порядке.
Я так рада, что мы с ним друзья.
Я сжимаю его ладонь и послушно следую за ним к танку, который стоит пустой на нашей стороне поля боя. И тут я понимаю, что нигде не вижу Адама, я не понимаю, куда он делся, и меня охватывает самая настоящая паника. Я кричу, зову его по имени, пока не осознаю, что он держит меня за талию и уже что-то шепчет мне на ухо, и мы все еще пригибаемся от выстрелов, которые звучат уже где-то вдали.
Мы забираемся в этот танк.
Закрываемся в нем.
И исчезаем.

Глава 41

Голова Уорнера лежит у меня на коленях.
Его лицо такое гладкое, спокойное и безмятежное, каким я не видела его ни разу. Я готова протянуть руку и погладить Уорнера по волосам, но тут же вспоминаю, насколько нелепо все это будет выглядеть.
На моих коленях лежит убийца.
На моих коленях лежит убийца.
На моих коленях лежит убийца.
Я смотрю направо.
Ноги Уорнера лежат на коленях у Адама, и он выглядит таким же растерянным, как и я. Нам обоим сейчас весьма дискомфортно.
— Держитесь, ребята, — просит нас Кенджи. Он ведет танк в «Омегу пойнт». — Я понимаю, что это миллион раз дико, но у меня не было времени, чтобы разрабатывать какой-то другой план.
Он смотрит на нас двоих троих, но никто не произносит при этом ни слова, как вдруг…
— Я так рада, что вы в порядке, — выдаю я, и со стороны создается такое впечатление, будто эти девять слогов слишком долго роились у меня в голове, будто они пересидели свое время в мозгу и сейчас были насильно изгнаны оттуда. Но только теперь до меня доходит, как же сильно я в действительности волновалась за то, чтобы мы все трое вернулись назад живыми. — Я очень, очень рада, что все обошлось.
Тишина, слышно только наше ровное дыхание. Мы все переживаем серьезный момент.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает меня Адам. — Твоя рука — с ней все нормально?
— Ага. — Я сжимаю и разжимаю пальцы, стараясь не поморщиться. — Наверное, все же придется ее временно перевязать, но это ненадолго. А вообще, да, все в полном порядке. Думаю, что мне здорово помогли перчатки и эта металлическая штуковина. — Я снова шевелю пальцами. Рассматриваю перчатки. — Все цело, на этот раз я ничего не повредила.
— Это было круто, — сообщает мне Кенджи. — Ты реально там всех нас спасла.
Я качаю головой:
— Кенджи… я насчет того, что случилось там, в доме… мне, правда, очень жаль…
— Слушай, давай потом. Давай не будем сейчас все это обсуждать, ладно?
— А что происходит? — настораживается Адам. — Что там случилось?
— Да, ничего особенного, — быстро отзывается Кенджи.
Адам будто и не слышит его. Он смотрит на меня:
— Что случилось? С тобой все в порядке?
— Я просто… п-просто… — Я пытаюсь говорить. — Что случилось… с отцом Уорнера по…?
Кенджи громко чертыхается.
Я замолкаю на полуслове.
Мои щеки полыхают. Я только что сообразила, что сказала. Я же хорошо помню, что произнес Адам перед тем, как мы выбежали из дома. Он бледнеет, сжимает губы и смотрит куда-то в сторону, на стенку танка.
— Слушайте, — прокашливается Кенджи, — давайте договоримся ничего этого сейчас не обсуждать, ладно? В общем, лучше помолчим немного. Потому что лично для меня все это так неожиданно и настолько дико…
— Я даже представить себе не могу, что это вообще возможно и имеет какое-то объяснение, — шепчет Адам. Он часто моргает, глядя теперь вперед, моргает, моргает и вдруг произносит: — Я до сих пор думаю, что мне это привиделось. Что это всего лишь галлюцинация. Хотя… — Он опускает голову, закрывает лицо ладонями и неестественно смеется. — Кажется, я начинаю понимать — нет, все это реально, потому что этого лица мне не забыть никогда в жизни.
— А разве… разве ты никогда не видел Верховного главнокомандующего? — осмеливаюсь я задать ему вопрос. — Или хотя бы его фотографию?.. Разве в армии они не висят на каждом шагу?
Адам отрицательно мотает головой.
Слово берет Кенджи:
— В этом весь его прикол и состоит. Он старается быть, ну, что ли, невидимым. У него это просто какой-то пунктик. Ему хочется быть незримой силой и властью.
— Страх перед неизвестностью.
— Ну да, он именно на него и рассчитывает. Я помню, он сам запретил вывешивать его фотоснимки. Он никогда не произносит публичных речей. Он почему-то считает, что как только народ увидит его лицо, то будет ассоциировать его с живым человеком, то есть с самым обыкновенным. А значит, его будут считать таким же уязвимым и смертным. Он привык всех запугивать и держать в вечном страхе, являться образцом непобедимой силы и постоянной угрозы. Что-то наподобие того, дескать, если ты это не видел, как ты можешь с ним бороться? Ты его даже опознать не сможешь.
— Так вот почему ему было совсем нелегко приехать сюда к нам, — громко высказываю я свое мнение.
— Совершенно верно.
— Но ты всегда считал, что твой отец умер, — говорю я Адаму. — Если не ошибаюсь, ты сам говорил мне об этом.
— Если, ребята, вы что-то забыли, — вмешивается в нашу беседу Кенджи, — то я явно проголосовал за то, чтобы мы сейчас не обсуждали данную тему. Ну, это я так. Если вас интересует мое мнение. Я просто напоминаю, вот и все.
— Я так думал, — отвечает Адам, не глядя на меня. — Об этом мне в свое время сообщили вполне официально.
— Кто же это был такой? — интересуется Кенджи. Потом спохватывается и морщится. — Вот черт! Ладно, не важно. Или важно. В общем, мне это теперь даже самому интересно стало.
Адам пожимает плечами:
— Только теперь картинка для меня начинает складываться. Становится ясным все то, чего я раньше не мог понять. Какая запутанная жизнь была у меня и Джеймса! После того как наша мама умерла, отец заявлялся к нам только лишь для того, чтобы напиться и побить нас, да так, что… Мне кажется, у него где-то в другом месте была совсем другая семья, и он просто вел двойную жизнь. Вот почему он так легко бросил нас.
— Но это бессмыслица какая-то, — вставляет Кенджи. — То есть не то что я не верю в то, что твой папаша был полным козлом, а вся ваша история в целом. Получается, что вы с Уорнером братья, тебе восемнадцать лет, а ему девятнадцать, но Андерсон все время был женат на матери Уорнера и…
— Мои родители никогда не были женаты, — говорит Адам, широко раскрывая глаза при последнем слове, как будто это должно было окончательно все прояснить.
— Значит, ты его внебрачный сын? — с отвращением произносит Кенджи. — То есть я имел в виду… только без обид… но мне очень трудно представить себе, чтобы Андерсон горячо любил кого-то, причем до такой степени, что даже захотел иметь детей от любимой женщины. Это невозможно.
Адам замер на месте. Он тихо ругается, но больше ничего не говорит.
— Я вообще никогда не понимал супружеской измены, — поясняет свою точку зрения Кенджи. — Ну зачем все это вообще нужно? Если ты несчастлив в браке, можно спокойно уйти, и все. Но никого при этом не обманывать, не предавать. Разве не так? — Он негромко смеется. — Конечно, так. Тут не надо хорошо соображать, чтобы понять, что я абсолютно прав. То есть… — Он колеблется, но все же продолжает: — Я не могу даже предположить, что Андерсон сильно любил кого-то. — Кенджи продолжает вести танк и не смотрит на Адама. — Может быть, никакой любви там и не было, а он просто замутил с другой женщиной, причем без особых чувств. Ну, просто ради физиологии… — Тут он понимает, что, может быть, ляпнул лишнее, и недовольно морщится: — Черт! Вот видите, я же говорил, что не люблю обсуждать чужие личные проблемы…
— Были там чувства, — ледяным голосом произносит Адам. — Я понятия не имею, почему он так и не женился на ней, но уверен, что он горячо любил ее. Правда, на нас с Джеймсом ему было ровным счетом наплевать, — говорит он. — Он любил ее одну. И все время заботился о ней. Он бывал у нас дома несколько раз в месяц, и тогда я должен был сидеть в своей комнате и не высовываться. И вести себя очень тихо. Я должен был стучаться из своей собственной комнаты, чтобы выйти, даже если мне нужно было пройти в туалет. И он жутко бесился, когда мама выпускала меня. Он не хотел даже видеть меня, только в самых крайних случаях, когда это было неизбежно. Матери приходилось тайком приносить мне обед в комнату, чтобы он не злился на нее. Он каждый раз напоминал мне о том, что я слишком много ем и что она почти ничего не оставляет себе. — Он качает головой. — А когда родился Джеймс, дела у нас пошли еще хуже, он стал просто невыносим.
Адам часто моргает, как будто внезапно стал хуже видеть.
Он набирает в легкие воздух и продолжает:
— Когда она умерла, он только и делал, что обвинял меня в ее смерти. Он постоянно напоминал мне о том, что именно из-за меня она заболела, а потом ее не стало. Будто бы мне всегда было нужно много еды, а она в это время сама недоедала, будто она ослабла именно из-за того, что без конца занималась нами, кормила нас и вообще… посвятила нам всю себя целиком. Нам, мне и Джеймсу. — Он сдвигает брови. — И я тогда верил ему. Я считал, что именно по этой причине он все время уходил от нас. Мне казалось, что он таким образом хочет наказать нас. Я думал, что заслуживаю такого к себе отношения.
Мне страшно говорить.
— А потом он просто… то есть его, собственно, никогда и рядом-то не было, когда я рос, — поясняет Адам. — И всегда он был негодяем. А когда она умерла… у него крыша поехала конкретно. Он стал приходить исключительно для того, чтобы нажраться. Он заставлял меня стоять перед ним, а сам кидался в меня пустыми бутылками. И не дай бог — я пригнусь или увернусь от летящей мне в голову бутылки… — Он шумно сглатывает. — Вот и все, чем он занимался у нас дома, — продолжает Адам, уже гораздо тише. — Он придет, напьется и избивает меня до полусмерти. Когда мне исполнилось четырнадцать, он вообще перестал к нам приходить. — Адам смотрит на собственные ладони. — Он присылал нам какие-то деньги каждый месяц, чтобы мы не сдохли от голода, а потом… — Пауза. — Через пару лет я получил письмо-извещение от нашего нового правительства, в котором говорилось, что наш отец погиб. Я посчитал, что он скорее, всего как всегда, напился и влип в какую-то историю. Может, попал под машину. Или утонул в океане. Впрочем, это было уже не так важно. Я радовался тому, что его больше нет, но мне пришлось бросить школу. Я записался в армию, потому что денег больше мне достать было негде, а Джеймса нужно кормить. И никакой работы для меня не предвиделось.
Адам трясет головой.
— Он ничего нам не оставил, ни единой монетки, ни кусочка хлеба. Мало того, вот сейчас я сижу здесь, в этом танке, и пытаюсь скрыться от всемирной войны, которую срежиссировал мой собственный папаша. — Он смеется каким-то пустым, неестественным смехом. — А вторая никчемная личность на этой планете лежит в данный момент без сознания у меня на коленях. — Адам снова заходится демоническим хохотом. Он будто не верит в происходящее. Он запустил пятерню себе в волосы и тянет их за корни. — И он мой брат. Моя плоть и кровь. Мой отец вел совершенно отдельную от моей семьи жизнь, о которой я не знал ровным счетом ничего, и вместо того чтобы достойно умереть, он оставляет мне в наследство, так сказать, братца, который не так давно пытал меня на бойне, намереваясь убить. — Он проводит рукой по своему лицу. Внезапно внутри его как будто что-то ломается, трескается, и он теряет над собой контроль. Ему приходится сжать руки в кулаки и приложить их ко лбу. — Он должен умереть, — выдавливает Адам.
Я затаила дыхание, я больше не дышу, и он заканчивает свою мысль:
— Я говорю про отца. Я должен убить его.

Глава 42

Я хочу рассказать о секрете.

Я не сожалею о том, что сделала. Я совсем об этом не сожалею.
Более того, если бы мне дали шанс все снова повторить, я бы все довела до логического конца. Я выстрелила бы Андерсону прямо в сердце.

И мне бы это очень понравилось.

Глава 43

Даже не знаю, с чего начать.
Боль Адама — это горсть камушков, брошенных мне в лицо, пучок соломы, засунутый мне в горло. У него нет родителей, только отец, который бил его и унижал, а потом бросил лишь для того, чтобы разрушить весь мир. В довершение всего он «завещает» ему новоявленного братца, который представляет собой полную противоположность Адаму, если такое вообще можно себе представить.
Имя Уорнера уже не является тайной, зато выясняется, что фамилия Адама вовсе не Кент.
Кент — это его второе имя. Так он мне сам сказал. И еще добавил, что не желает иметь ничего общего со своим отцом, а потому никому никогда не называет свою настоящую фамилию. Ну, в этом по крайней мере он чем-то схож со своим братом.
И еще в том, что они оба обладают некоторым иммунитетом к моему прикосновению.
Адам и Аарон Андерсон.
Братья.
Я сижу в своей комнате в темноте и пытаюсь хоть как-то сравнить Адама с его новоявленным братом. Ведь он, по сути, всего лишь мальчишка, ребенок, ненавидящий собственного отца. И эта ненависть привела к тому, что ему пришлось принять в своей жизни много серьезных, но неправильных решений. Два брата. И два разных пути.
Две не похожие одна на другую жизни.
Сегодня утром ко мне заходил Касл. Всех раненых уже перевели в медицинский отсек, шумиха улеглась, и жизнь потекла своим чередом. Явившись ко мне, Касл сказал:
— Мисс Феррарс, вчера вы вели себя весьма храбро. Я бы хотел лично выразить вам свою признательность и поблагодарить за то, что вы совершили, — в частности, за вашу поддержку. Я даже и не знаю, что бы с нами случилось, если бы не вы.
Я улыбнулась, проглотила этот комплимент, полагая, что на этом его визит завершен, но он добавил:
— Дело в том, что я настолько потрясен вами, что хотел бы теперь предложить вам первое персональное задание в «Омеге пойнт».
Мое первое официальное задание!
— Вам это интересно?
Я ответила, что, да, конечно, это очень интересно, определенно интересно, и я с удовольствием наконец-то займусь чем-то полезным, помогу общему делу.
Тогда он улыбнулся и произнес:
— Я так счастлив слышать это, потому что даже не знаю, кто бы справился с данным заданием лучше вас.
Я просияла.
Будто само солнце вместе с луной и звездами обратились ко мне со словами: «Пожалуйста, перестань сиять так ярко, а то нас совсем не видно». Но я их не слушала, а продолжала сиять. Потом я попросила Касла подробно рассказать мне о моем новом задании. О том самом, которое, если верить ему, идеально подходило именно мне.
И он сказал:
— Я хочу, чтобы именно вы занялись допросом нашего нового гостя.
И тут сияние прекратилось.
Я молча уставилась на Касла.
— Разумеется, я лично буду контролировать данный процесс, — поспешил добавить он, — поэтому вы в любое время сможете прийти ко мне со своими вопросами и проблемами. Но мы должны непременно воспользоваться его пребыванием здесь, у нас, то есть заставить его говорить. — Он немного помолчал и продолжал: — Он… как-то странно привязан к вам, что ли, мисс Феррарс. И простите, конечно, но я полагаю, что этим мы тоже обязаны воспользоваться в своих интересах. Думаю, было бы глупо проигнорировать данную деталь, как, впрочем, и все остальные. Нам будет исключительно полезно узнать о планах его отца, о том, где в настоящее время могут находиться заложники. А времени у нас не слишком много, — добавил он. — Боюсь, что вынужден попросить вас заняться этим прямо сейчас.
И теперь мне пришлось упрашивать мир, чтобы он сжалился надо мной, потому что мне сразу захотелось нырнуть в огненную реку и утонуть в ней, но мир меня не слышал, поскольку Касл еще продолжал говорить. Он сказал:
— Может, вам удастся даже переубедить его, и он начнет с нами сотрудничать? Объясните ему, что мы совсем не заинтересованы в его гибели. Попробуйте уговорить его помочь нам вызволить заложников.
— А он сейчас, наверное, находится в камере для пленных? За решеткой? — тут же осведомилась я.
Тут Касл рассмеялся над моим наивным вопросом и пояснил:
— Что вы такое говорите, мисс Феррарс. У нас тут нет никаких камер. Никогда не мог даже подумать о том, что нам вот так придется кого-то держать в «Омеге пойнт». Впрочем, возможно, что вы недалеки от истины. Он находится в отдельной комнате, и она надежно заперта.
— И вы хотите, чтобы я тоже зашла в эту комнату? — спрашиваю я. — Одна? Там, где сейчас находится он?
Спокойно! Нужно сохранять полное спокойствие. Но меня сейчас можно было назвать как угодно, но только не спокойной и не хладнокровной.
Касл нахмурился.
— Разве у вас при этом могут возникнуть проблемы? — удивился он. — Я считал, что так как он не может дотронуться до вас, то вы не можете подвергаться угрозе с его стороны. В отличие от всех остальных он же знает о ваших способностях, верно? Думаю, он поступит правильно и постарается находиться на значительном расстоянии от вас, чтобы не пострадать самому.
Забавно! Я почувствовала, что в этот момент мне на голову опрокинули бочонок с ледяной водой и окатили ею с головы до ног. Впрочем, если подумать, ничего в этом забавного, конечно, не было, поскольку мне пришлось сказать:
— Ну да. Конечно. Разумеется. Я почти забыла об этом. Конечно, он до меня не дотронется.
«Конечно, мистер Касл, вы тысячу раз правы» — вот о чем я подумала в тот момент.
Мне показалось, что он сразу же успокоился, как будто нырнул в пруд с холодной водой, а она неожиданно оказалась очень даже теплой.
И вот я сижу здесь в той же позе, что и два часа назад, и только думаю о том,
сколько же еще времени
я смогу скрывать эту тайну.

Глава 44

Вот она, эта дверь.
Именно эта, она прямо передо мной. А за ней находится Уорнер. Окон тут нет, посмотреть внутрь заранее невозможно. Я стою и размышляю о том, что за ситуация для меня складывается… В общем, ее можно характеризовать словом, являющимся антонимом к слову «отличная».
И только так.
Я должна войти в эту комнату без оружия, поскольку мои пистолеты уже спрятаны на специальном складе. И поскольку мое прикосновение к человеку является смертельным, зачем мне вообще нужен пистолет? Никто в здравом уме не рискнет дотронуться до меня. Никто, кроме Уорнера, который когда-то, ополоумев, решил схватить меня, когда я пыталась сбежать от него через окно. Вот тут-то совершенно случайно и выяснилось, что он, как ни странно, может совершенно спокойно касаться меня без риска причинить себе вред.
Но я об этом не стала рассказывать ни единой живой душе.
Я даже иногда думала, что, возможно, все это мне вообще просто показалось. Ровно до тех пор, пока Уорнер не поцеловал меня и не рассказал о своей любви. После этого я уже не могла притворяться, будто ничего не происходит. Но с тех пор прошло четыре недели, и теперь я не знала, как мне снова поднять этот вопрос. Я подумала, может быть, все сложится так, что мне и не нужно будет его поднимать. Мне очень, очень не хотелось вообще когда-либо возвращаться к этой теме.
И как теперь я должна рассказать — и кому? — Адаму — о том, что единственный человек, которого он ненавидит в этом мире, не считая отца, разумеется, так вот именно он как раз и может без вреда для себя дотрагиваться до меня?! Более того, я должна была поведать ему и о том, что Уорнер уже касался меня, его рукам знакомы изгибы моего тела, а его губы касались моих и знают их вкус. И при этом даже не важно, что сама я не очень-то этого и хотела. Нет, я не в силах рассказать ему все это.
Не теперь. Не после всего того, что уже произошло.
Вот почему все это остается на моей совести. И я сама должна решить данную проблему.

Я собираюсь с духом и делаю шаг вперед.

Рядом с дверью Уорнера стоят двое мужчин, которых я раньше никогда не видела. Это, конечно, не так важно, но придает мне сил, и я немного успокаиваюсь. Я киваю им в знак приветствия, а они так горячо здороваются со мной, что мне начинает казаться, будто они явно перепутали меня с кем-то другим.
— Огромное вам спасибо за то, что вы пришли, — говорит мне один из охранников, лохматый мужчина с длинными белесыми волосами, которые постоянно лезут ему в глаза. — Он, как только проснулся, начал бесноваться. Швыряет все по комнате, пытается даже стены разрушить. И еще грозится нас всех убить. Говорит, что только с вами будет разговаривать. Ему сказали, что вы уже идете сюда, только поэтому он и успокоился.
— Пришлось убрать из комнаты всю мебель, — добавляет второй охранник, широко раскрыв карие глаза. — Он буквально все мог переломать. И ничего есть не желает.
Антоним к слову «отлично».
Антоним к слову «отлично».
Антоним к слову «отлично».
Я изображаю на лице слабое подобие улыбки и обещаю им, что сделаю все возможное и постараюсь как могу успокоить его. Они кивают, готовые поверить в меня и в то, что я якобы готова совершить, и отпирают дверь.
— Как только вы закончите, просто постучите, — предупреждают они, — или позовите нас, если что, и мы сразу откроем вам.
Я киваю, что означает «да, конечно», стараясь отогнать от себя волнение, которое, надо признаться, сейчас я испытываю куда сильнее, чем тогда, когда шла на встречу с его отцом. Находиться один на один в комнате с Уорнером, остаться там с ним и не знать, что он может сделать… Я смущена, потому что я уже не знаю, кто он такой и что собой представляет.
Он теперь для меня как будто сто разных людей.
Это именно он заставил меня мучить маленького ребенка помимо моей воли. Он сам ребенок, причем такой измученный психологически, что даже пытался убить во сне своего собственного отца. Он тот самый человек, который застрелил солдата, изменившего присяге, прямо в лоб. Он мальчишка, которого учили быть хладнокровным, бессердечным убийцей, и учил его тот, кому он когда-то доверял. Я вижу Уорнера парнишкой, который отчаянно пытается верить отцу и ищет его одобрение во всем. Я вижу его начальником целого сектора, пылким юношей, пытающимся завоевать меня и использовать меня против моего желания. Я вижу, как он кормит голодную бездомную собачонку. Я вижу, как он пытает Адама, намереваясь убить его. И после всего этого он признается мне в любви, он целует меня с такой неожиданной страстью и отчаянием, что-я-не-понимаю-не-понимаю-не-понимаю-во-что-я-вступаю.
И теперь я не знаю, кем он окажется на этот раз. Какую свою сторону он покажет мне сегодня.
Но потом до меня доходит, что сейчас все будет по-другому. Потому что он находится на моей территории, и я в любой момент могу позвать на помощь, если что-то пойдет не так. Он не причинит мне вреда.
Я на это надеюсь.

Глава 45

Я вхожу в комнату.
Дверь за мной громко захлопывается, но тот Уорнер, который сейчас находится здесь, совсем не похож на того, которого я привыкла видеть. Он сидит на полу, прислонившись спиной к стене и скрестив ноги. На нем простая майка, черные штаны и носки. Обувь и дорогая рубашка лежат рядом на полу. Его мускулистое тело едва прикрыто тканью майки, волосы у него растрепаны, может быть, впервые в жизни.
Но он не смотрит на меня. Я подхожу ближе, но он даже не поворачивает головы в мою сторону. И никак не реагирует на мое появление тут.
Я затаила дыхание.
И вдруг.
— Ты можешь себе представить, — тихо говорит он, — сколько раз я перечитывал вот это? — Он поднимает руку. Между пальцами зажат такой знакомый мне выцветший прямоугольник.
У меня такое ощущение, будто мне в живот одновременно ударили несколько мощных кулаков.
Это моя записная книжка.
Он держит ее в руках.
Именно так.
Не могу поверить — как же я могла про нее забыть! Ведь он же последний прикасался к этому блокноту, последний видел его. Он забрал его у меня, когда понял, что я прячу его в кармане платья еще там, на базе. Это было как раз перед моим побегом, когда мы с Адамом выпрыгнули из окна и скрылись. Как раз перед тем, как Уорнер выяснил, что может беспрепятственно дотрагиваться до меня.
И теперь я понимаю, что он читал мои самые сокровенные мысли, мои тайные признания. Он знает, о чем я писала еще тогда, когда находилась в полной изоляции. Я была абсолютно уверена в том, что встречу свою смерть в этой камере, я понимала, что никто и никогда не прочитает эти записи. Но теперь мне ясно, что он читал этот отчаянный шепот моей души.
Я стою перед ним как будто полностью обнаженная.
Окаменевшая.
И беззащитная.
Он наугад раскрывает блокнот. Читает про себя несколько фраз, потом смотрит на меня. Глаза его кажутся сейчас более яркими, более красивого зеленоватого оттенка, и мое сердце начинает так быстро стучать, что я перестаю его чувствовать.
И тогда он начинает читать.
— Нет, — пытаюсь я остановить его, понимая, что у меня из этого все равно ничего не выйдет.
— «Я сижу здесь каждый день, — зачитывает он вслух. — Прошло уже 175 дней. Иногда я встаю, потягиваюсь и разминаю затекшие конечности, хрустящие суставы, пытаюсь справиться с подавленным духом внутри себя. Я вращаю руками, я моргаю. Я считаю секунды, ползущие по стенам, минуты, вибрирующие у меня под кожей, вдохи и выдохи, о которых я иногда полностью забываю. Иногда у меня безвольно отвисает челюсть, но ненадолго. Тогда я языком ощупываю зубы и губы. Бывает, что я хожу по этому крохотному пространству. Я шагаю по трещинам в бетоне и размышляю о том, что же это такое — громко говорить и быть услышанным. Я задерживаю дыхание, я прислушиваюсь к любому звуку, который может издавать живое существо. Я думаю, как это прекрасно слышать, когда рядом со мной дышит еще один живой человек».
Он прижимает кулак ко рту на секунду, потом продолжает читать:
— «Я останавливаюсь. Я стою не шевелясь. Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить мир, существующий за пределами этих стен. Я думаю о том, как было бы здорово осознать, что я не мечтаю, что это ограниченное пространство не заключено в моем мозгу».
— «И еще я думаю вот о чем, — говорит он и на этот раз начинает наизусть декламировать строки из моих записей. Он прижался затылком к стене, закрыл глаза и продолжает нашептывать: — Я думаю об этом постоянно. На что это было бы похоже, если бы я решила убить себя. Потому что я этого не могу себе представить, я не вижу разницы, я не могу до конца понять, живу я сейчас или уже нет. Вот поэтому я сижу здесь, и это происходит каждый день».
Я не могу сойти с места, я замерла. Я не в силах двинуться ни вперед, ни назад. Я боюсь проснуться и понять, что все это происходит наяву. Я чувствую себя так, словно еще немного — и я умру от смущения, от этого вторжения в мою личную жизнь. Мне хочется бежать, бежать, бежать и снова бежать.
— «Беги, говорю я себе». — Уорнер снова принимается читать мои записи.
— Прошу тебя, — начинаю я молящим голосом. — Прошу, остановись…
Он смотрит на меня, причем так, будто в состоянии увидеть меня насквозь, как будто ему хочется, чтобы я тоже увидела его всего. Потом он опускает взгляд, прокашливается и снова читает мой дневник.
— «Беги, говорю я себе. Беги, пока не откажут легкие, пока ветер не изорвет в клочья твою одежду, пока ты не превратишься в размытое пятно и не сольешься с дорогой.
Беги, Джульетта, беги быстрее, беги, пока не сломаются все твои кости, пока не треснут ноги, пока не кончатся мышцы и не замолчит сердце, потому что оно у тебя такое большое, ему тесно в груди, а ты бежишь уже очень долго и очень быстро.
Беги-беги-беги, пока не перестанешь слышать топот их ног за собой. Беги, пока они не бросят свои биты, а их крики не растворятся в воздухе. Беги, раскрыв глаза и закрыв рот, пока перед глазами не польется потоком река. Беги, Джульетта.
Беги, пока не упадешь замертво.
Но сделай так, чтобы сердце твое остановилось прежде, чем они настигнут тебя. Прежде, чем они коснутся тебя.
Беги, — сказала я».
Мне приходится сжимать кулаки до боли в суставах, я сжимаю зубы так, что они начинают ныть, я пытаюсь оттолкнуть от себя эти воспоминания, я не хочу ничего этого больше помнить. Я не хочу даже думать об этом. Я не хочу думать ни о чем, что я писала на этих страницах, о том, что теперь Уорнеру стало известно обо мне, о чем теперь думает он сам. Я с трудом представляю себе, насколько одинокой, жалкой и отчаявшейся я кажусь ему теперь. И я не понимаю, почему это для меня так важно.
— А ты знаешь, — говорит он, захлопывая мой дневник и кладя его на ладонь. Он будто защищает эту книжечку и теперь не сводит с нее глаз. — Я не мог заснуть несколько ночей подряд после того, как прочитал эту запись. Мне очень хотелось узнать, кто эти люди, преследующие тебя на улице, от кого ты так мечтала убежать. Я хотел отыскать их, — тихо продолжает он, — мне хотелось оторвать у них конечности одну за другой. Я был готов убить их так, что было бы страшно даже слушать.
Я дрожу и слышу свой негромкий голос:
— Пожалуйста, пожалуйста, верни мне этот дневник.
Он подносит кончики пальцев к губам. Чуть откидывает голову назад. На его лице появляется какая-то странная грустная улыбка.
— Ты должна узнать и то, как я виноват перед тобой за то, что я… — тут он шумно сглатывает, — что я так поцеловал тебя. Я могу признаться тебе, что и подумать не мог, что в ответ на это ты станешь в меня стрелять.
Тут до меня доходит еще кое-что.
— А как же твоя рука? — удивленно спрашиваю я. Только теперь я обращаю внимание на то, что перевязь исчезла. Он свободно двигает ею. Я не вижу никаких синяков или кровоподтеков или шрамов.
Теперь его улыбка кажется мне даже какой-то колючей.
— Да-да, — кивает он. — Меня исцелили, и когда я проснулся здесь, то был уже полностью здоров.
Соня и Сара. Они помогли ему. Странно, что хоть кто-то здесь отнесся к нему с таким участием. Я невольно отступаю на шаг назад.
— Пожалуйста, — настаиваю я, — мой дневник, я…
— Могу честно сказать тебе, — говорит он, — что я ни за что не стал бы целовать тебя, если бы не был полностью уверен в том, что ты сама этого хочешь.
Я настолько поражена, я просто шокирована, поэтому на какое-то время даже забываю про свой дневник. Встречаюсь с его тяжелым взглядом. Мне удается справиться со своим голосом, теперь он звучит гораздо более уверенно, чем прежде:
— По-моему, я уже говорила тебе, что ненавижу тебя.
— Да, — соглашается он, кивая. — Что ж, ты удивишься, когда узнаешь, сколько людей говорили мне именно эти слова.
— Ничего удивительного.
— Ты пыталась убить меня. — Его губы немного кривятся в горькой ухмылке.
— Это тебя смешит?
— Конечно. — Его ухмылка становится шире. — Это просто восхитительно. — Пауза. — Хочешь узнать, почему?
Я молча смотрю на него.
— Потому что мне ты говорила только то, — поясняет он, — что ты никому не хочешь причинять вред. И уж тем более не намерена убивать людей.
— Именно так.
— Значит, я для тебя представляю исключение?
У меня нет слов. Я онемела. Кто-то умышленно украл у меня весь мой словарный запас.
Мои кости ломают какие-то камни и палки, а эти слова меня просто убивают.
— Тебе легко было прийти к такому решению, — говорит он. — Очень легко. У тебя был пистолет. Тебе хотелось убежать. Ты нажала на спусковой крючок. Вот и все.
Я лицемерка. Он прав.
Я продолжаю говорить себе, что мне совершенно не интересно убивать людей, но при этом я каким-то образом нахожу способ оправдать себя, когда мне это нужно.
Уорнер. Касл. Андерсон.
Я хотела убить каждого из них, и это могло произойти в действительности.
Что со мной происходит?
Я совершила огромную ошибку, явившись сюда. Не нужно было соглашаться на это персональное задание. Потому что я не могу находиться рядом с Уорнером один на один. Не могу. Когда я с ним одна, у меня все внутри переворачивается, и я не хочу анализировать это и понимать, отчего все происходит именно так.
Мне надо уходить отсюда.
— Не уходи, — шепчет Уорнер, снова глядя на мою записную книжку. — Пожалуйста, — просит он. — Посиди со мной. Останься. Я хочу просто смотреть на тебя. Тебе не нужно даже ничего говорить.
Какая-то безумная, смущенная часть моего мозга хочет, чтобы я присела на пол рядом с ним и выслушала все то, что он хочет мне сказать. Но вскоре я вспоминаю Адама. А что бы он подумал, если бы узнал обо всем этом? Как бы он отреагировал на то, что я, оказывается, с интересом провожу время рядом с тем самым человеком, который стрелял ему в ногу, переломал все ребра и подвесил его на конвейерном ремне в бойне с тем, чтобы тот истек кровью и умер?
Наверное, я сошла с ума.
И все же я не двигаюсь с места.
Уорнер немного расслабляется у своей стены:
— Ты хочешь, чтобы я еще тебе почитал?
Я отчаянно мотаю головой и шепчу:
— Зачем ты так со мной?
Он смотрит на меня так, будто собирается ответить, но внезапно меняет свое решение. Он отворачивается. Потом поднимает взгляд вверх, на потолок, чуть заметно улыбается и произносит:
— Знаешь что, а я могу сказать тебе кое-что. Уже в первый день нашей встречи я понял, что в тебе есть что-то отличное от других. Что-то нежное в твоих глазах. Непонятное. Как будто ты еще не научилась прятать свое сердце от мира. — Он кивает, кивает самому себе, и я не могу представить, что именно он сейчас вспоминает. — Эта находка, — продолжает он, нежно похлопывая по обложке моего блокнота, — оказалась настолько… — он сдвигает брови, как будто что-то сильно смущает его, — настолько болезненной… — Он смотрит на меня, но теперь передо мной как будто совсем другой человек. Мне кажется, будто он пытается проглотить что-то очень горькое, будто он хочет решить некое слишком уж сложное уравнение. — Это было так, как будто ты впервые встречаешься с другом.
Почему у меня трясутся руки?
Он набирает в легкие воздух. Опускает взгляд. И шепчет:
— Я так устал, любовь моя. Я очень, очень устал, — после короткой паузы он добавляет: — Сколько у меня остается времени до того, как меня убьют?
— Убьют?
Он внимательно смотрит на меня.
Я вздрагиваю и теперь вынуждена пояснить ему:
— Мы не собираемся убивать тебя. У нас нет никаких намерений причинять тебе боль. Мы просто хотим использовать тебя с тем, чтобы вернуть своих людей. Ты содержишься у нас в заложниках.
Уорнер таращит глаза, плечи его напрягаются:
— Что?!
— У нас нет причин убивать тебя, — продолжаю я объяснения. — Мы только собираемся обменять твою жизнь на…
Уорнер хохочет. Его смех полнокровный и вполне искренний. Он мотает головой, потом улыбается и смотрит на меня так, как я видела только однажды, как будто я самое сладкое на свете кушанье и он собирается меня съесть.
И еще эти ямочки.
— Милая, сладкая, красивая девочка, — говорит он, — ваша команда весьма преувеличила любовь и привязанность моего отца ко мне. Мне очень жаль рассказывать тебе все это, но то, что вы держите меня здесь, не дает вам ровным счетом никакого преимущества, на которое вы рассчитывали. Я сомневаюсь, что мой отец вообще заметил мое отсутствие. Поэтому я могу предложить одно: ваши люди должны либо отпустить меня восвояси, либо убить. Но прошу тебя, не надо тратить мое время и оставлять меня здесь.
Мне хочется начать шарить по карманам в поисках нужных слов и предложений, но я их не нахожу. Ни единого словечка, ни даже предлога или междометия, потому что не может быть слов, которые послужили бы ответом на столь нелепую просьбу.
Уорнер все еще улыбается, его плечи чуть заметно трясутся.
— Но это не аргумент, — начинаю я. — Никому не может понравиться, когда его содержат заложником…
Он резко вздыхает. Проводит рукой по волосам. Пожимает плечами:
— Ваши люди теряют время напрасно. Мое похищение никогда не станет вашим преимуществом. Вот это, — заключает он, — я могу вам гарантировать.

Глава 46

Время ужинать.
Кенджи и я сидим с одной стороны столика, Адам и Джеймс устроились напротив.
Мы сидим здесь уже полчаса и готовы обсудить мой разговор с Уорнером. Я посчитала необходимым не упоминать в беседе свой дневник, хотя теперь начинаю задумываться о том, что, может быть, мне как раз стоило им об этом рассказать. И еще я размышляю о том, а не пора ли прояснить тот факт, что Уорнер может спокойно прикасаться ко мне. Но каждый раз, когда я смотрю на Адама, я не могу заставить себя заговорить. Я даже не знаю причины, почему именно Уорнер может до меня дотрагиваться. Может быть, Уорнер просто счастливчик, которым раньше я считала Адама? Может быть, это просто шутка космических сил, их, так сказать, розыгрыш за мой счет?
Но пока я еще не знаю, как мне следует поступить.
Просто некоторые подробности моего разговора с Уорнером кажутся мне слишком личными, чтобы выносить их на общее обсуждение. Например, мне не хочется, чтобы кто-то узнал о том, что Уорнер любит меня. Я не хочу, чтобы всем стало известно, что он завладел моим дневником и даже читал его и перечитывал. Адам — единственный человек, который знает о существовании этого блокнотика. Но он по крайней мере проявил такт в отношении моих личных переживаний. Это он вынес мой дневник из сумасшедшего дома и вернул мне. При этом он сказал, что ничего не стал читать в нем. И пояснил, что знает, какие личные мысли тот может содержать, а ему не хотелось копаться в моей голове.
Уорнер в противоположность Адаму самым тщательным образом исследовал и изучил мои мысли и чувства.
Теперь мне становится страшновато находиться рядом с ним. Сама мысль о том, что мне придется оставаться с ним наедине, вызывает у меня тревогу. Я начинаю чувствовать себя такой беззащитной и уязвимой. Мне очень неприятно сознавать, что он в курсе всех моих секретов. И моих тайных желаний.
И вообще он не должен был узнавать так много обо мне.
Если этого кто-то достоин, так это тот человек, который сидит сейчас напротив меня за столом. Обладатель темно-синих глаз, темно-каштановых волос и рук, которые тронули не только мое тело, но и мою душу. Я хочу его. И всегда буду его хотеть.
И похоже, сейчас с ним что-то не так.
Адам опустил голову, сдвинул брови и крепко сцепил пальцы рук на столе. Он не притронулся к еде и не произнес ни слова с тех пор, как я вкратце пересказала свою встречу с Уорнером. Кенджи тоже хранил молчание. Вообще после нашей последней битвы все здесь стали более серьезными. Мы потеряли несколько человек из «Омеги пойнт».
Я набираю в легкие воздух и делаю очередную попытку.
— Ну и что вы думаете по этому поводу? — спрашиваю я их. — Что насчет того, что он рассказал мне про Андерсона? — Я стараюсь следить за своими словами, чтобы не произнести «отец» или «папа», особенно в присутствии Джеймса. Я не знаю, что именно сказал ему Адам насчет всей этой истории, и сказал ли вообще, но это их дело, и я не имею никакого права проявлять любопытство. Что еще хуже, сам Адам ни разу не заговорил на эту тему, а ведь с того времени прошло уже двое суток. — Как вы полагаете, он прав и Андерсону в самом деле наплевать, что Уорнера взяли в заложники?
Джеймс ерзает на скамейке. Он прищурился и молча пережевывает пищу. У него такой вид, будто он старается запомнить каждое слово нашего разговора.
Адам задумчиво потирает лоб.
— В этом, — наконец произносит он, — может действительно обнаружиться какое-то преимущество.
Кенджи хмурится, складывает руки и наклоняется вперед.
— Да, это как-то дико. Мы действительно от них ничего не слышали, а ведь прошло уже сорок восемь часов.
— А что думает Касл? — спрашиваю я.
Кенджи пожимает плечами:
— Он сильно переживает. Йан и Эмори находились в ужасном состоянии, когда мы их обнаружили. Не думаю, что они уже пришли в сознание, хотя Соня и Сара круглосуточно хлопочут возле них, чтобы помочь бедолагам. Касл волнуется, что мы вообще можем больше не увидеть ни Уинстона, ни Брендана.
— Может быть, — предполагает Адам, — что они молчат из-за того, что ты прострелил Андерсону обе ноги. Может быть, он только-только начинает выздоравливать.
Я чуть не поперхнулась водой, которую только что хотела выпить. Я краем глаза смотрю на Кенджи и жду, когда он поправит Адама, но тот и глазом не повел. Поэтому я тоже молчу.
Кенджи кивает и говорит:
— Верно. Да-да, я чуть сам об этом не забыл. — Пауза. — В этом есть какой-то смысл.
— Ты стрелял ему в ноги? — округленными от удивления глазами Джеймс таращится на Кенджи.
Тот прокашливается, но при этом старается не смотреть в мою сторону. Странно, почему он решил выгородить меня таким образом. И почему он считает, что лучше не говорить правду в этом случае.
— Ага, — кивает он и зачерпывает ложкой еду.
Адам глубоко вздыхает. Закатывает рукава, изучает концентрические круги на предплечьях, военные воспоминания о прошлой жизни.
— Но почему? — спрашивает Джеймс Кенджи.
— Что «почему», малыш?
— Почему ты не убил его? Почему только прострелил ноги? Разве не ты говорил, что он самый плохой? Это ведь он причина всего того, что происходит сейчас.
Кенджи молчит некоторое время. Тычет ложкой в еду. Наконец кладет ее в миску. Жестом приглашает Джеймса подсесть к себе поближе. Я немного отодвигаюсь, чтобы освободить для него место.
— Иди сюда, — говорит он Джеймсу, притягивая его к своему правому боку. Джеймс обхватывает Кенджи за пояс, а тот положил ладонь ему на голову и слегка ерошит мальчишке волосы.
Я и не знала, что они настолько близки друг другу.
Я постоянно забываю, что они все трое живут в одной комнате.
— Ну хорошо. Ты готов получить небольшой урок? — спрашивает Кенджи Джеймса.
Тот кивает.
— В общем, дело обстоит вот как. Касл всегда учит нас, что нельзя просто так взять и оторвать голову у кого-то, понимаешь? — Он задумывается, словно пытается подобрать подходящие для мальчика слова. — Ну, например, вот если мы убьем вождя врагов, что тогда произойдет? Что случится?
— Мир во всем мире! — тут же отвечает Джеймс.
— Неправильно. Начнется массовый хаос. — Кенджи недовольно качает головой. Трет кончик своего носа. — А с хаосом куда сложнее сражаться.
— Тогда как же победить?
— Вот! — продолжает Кенджи. — В этом-то и состоит вопрос. Мы можем разделаться с лидером оппозиции только тогда, когда у нас будет готов новый лидер, способный занять место старого. Людям нужен кто-то такой, кто сможет их объединить, верно? А мы к такому повороту дел еще не готовы. — Он пожимает плечами. — Эта битва шла против Уорнера, а разделаться с ним можно было бы и сразу. Но уничтожение Андерсона могло привести к полной анархии по всей стране. А анархия означает то, что кто-то еще, может быть гораздо хуже Андерсона, мог быстро занять его место еще раньше нас.
Джеймс говорит ему что-то в ответ, но я не слышу его слов.
На меня внимательно смотрит Адам.
Он смотрит на меня и не пытается скрывать этого. Он не отворачивается. Он не произносит ни единого слова. Его взгляд скользит от моих глаз чуть вниз, задерживается на губах немного дольше, чем следовало бы. Наконец он отводит глаза, но лишь на секунду. В следующее мгновение он опять смотрит на меня. Теперь его глаза стали глубже. И в них читается голод.
У меня начинает болеть сердце.
Я вижу, как передвигается его кадык. Как вздымается и опускается его грудь. Я вижу напряженную линию его нижней челюсти и подбородка. Я замечаю и то, как неподвижно он сидит. И при всем этом он не говорит, он ничего не говорит.
Мне так отчаянно хочется коснуться его.
— Умница! — Кенджи покачивает головой и смеется над какими-то словами Джеймса. — Ты знаешь, я ведь не совсем то имел в виду. Впрочем, — вздыхает он, — мы с таким безумием еще не научились справляться. Мы разделаемся с Андерсоном только тогда, когда будем готовы захватить власть сами. Это единственный способ поступить правильно.
Адам резко поднимается со своего места. Он отодвигает миску с едой, к которой так и не прикоснулся, и прокашливается. Смотрит на Кенджи.
— Значит, вот почему ты не убил его, когда он находился прямо перед тобой.
Кенджи в смущении чешет затылок:
— Послушай, приятель, если бы я знал, что…
— Забудь об этом, — обрывает его Адам. — Ты сделал мне одолжение.
— В каком смысле? — удивляется Кенджи. — Эй, дорогой мой, ты куда это собрался…

Но Адам уже выходит из столовой.

Глава 47

Я следую за ним.
Я иду за Адамом по пустому коридору, ведущему от столовой, хотя при этом понимаю, что мне не следует этого делать. Я понимаю, что не должна была с ним так говорить, что не нужно поощрять свои чувства к нему, но теперь я обеспокоена. И не могу с собой совладать. Он уходит в себя, удаляется в мир, куда я не могу проникнуть, и я его в этом не виню. Я только могу представить себе, что именно он испытывает сейчас. То, что он недавно узнал, могло бы свести с ума более слабого мужчину. Но хотя в последнее время мы научились неплохо работать вместе, именно из-за бесконечных стрессовых ситуаций у нас с ним и не оказалось времени для выяснения личных отношений.
И мне очень важно знать, что с ним сейчас все в порядке.
Я просто не могу перестать заботиться о нем.
— Адам!
При звуке моего голоса он останавливается. И напряженно застывает на месте от изумления. Он поворачивается, и я вижу, как меняется выражение его лица от надежды до смущения, переходящего в волнение. Все это происходит за считанные секунды.
— Что случилось? — спрашивает он. — Все в порядке?
Неожиданно он встает передо мной во весь свой рост, и я утопаю в воспоминаниях и чувствах, которые я и не старалась забыть. Я пытаюсь вспомнить, о чем же я хотела с ним поговорить. И почему вообще я сказала ему, что мы не можем быть вместе. Почему я должна отказываться хотя бы от нескольких секунд полного счастья в его объятиях? Но тут он повторяет:
— Джульетта, что с тобой? Что-то произошло?
Мне очень хочется ответить, что, да, произошло нечто ужасное, и мне плохо, очень плохо, я так устала, и мне хочется упасть в твои объятия и замереть, забыть обо всем остальном мире. Но вместо этого мне удается посмотреть ему в глаза и встретиться с ним взглядом. Его глаза такие темные, такого особого синего оттенка, который может преследовать тебя всю жизнь.
— Я волнуюсь за тебя, — говорю я.
И тут же его глаза меняются, они становятся другими, отстраненными. Он издает вымученный смешок и говорит:
— Ты волнуешься за меня. — Потом тяжело вздыхает. Проводит ладонью по своим волосам.
— Я просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке…
Он мотает головой, будто не верит мне.
— Ты что же, насмехаешься надо мной? — спрашивает он.
— Что?
Он тихонько стучит кулаком по своим губам. Смотрит куда-то наверх. Он выглядит так, будто не знает, что сказать, но потом начинает говорить. Голос у него напряженный, обиженный и немного смущенный.
— Ты порвала со мной отношения. Ты сдалась. Ты предала наше общее будущее. Ты практически забралась ко мне в душу и вырвала у меня сердце, и вот теперь ты спрашиваешь меня, все ли у меня в порядке? И как, черт возьми, я должен ответить тебе, Джульетта? Что это вообще за вопрос?
Меня начинает покачивать.
— Я не хотела… — Я шумно сглатываю. — Я г-говорила о т-твоем папе… я подумала, что, может быть… о Боже! Прости… т-ты прав, я такая дура… мне не стоило приходить, мне не н-надо было…
— Джульетта, — в отчаянии произносит он, обхватывая меня за талию, как только я начинаю отступать. Глаза его закрыты. — Пожалуйста, скажи мне, что я должен, по-твоему, делать, как вести себя? Как я должен себя чувствовать? С нами происходит одно несчастье за другим, и я стараюсь держаться. Бог свидетель, я сильно стараюсь, но мне, черт побери, очень сложно это удается, и я очень скучаю… — Тут у него срывается голос. — Я скучаю по тебе, — говорит он так, словно эти слова, как ножи, пронзают его тело. — Я так скучаю по тебе, что меня это просто убивает.
Я держусь кончиками пальцев за его рубашку.
Мое сердце громко стучит в тишине, выдавая все мои секреты.
Я вижу, как трудно ему смотреть мне в глаза, как сложно говорить, и вдруг он шепчет:
— Ты все еще любишь меня?
И каждый мускул моего тела напрягается, чтобы только не броситься на него, не начать целовать и обнимать его.
— Адам… конечно, я все еще люблю тебя…
— Понимаешь, — говорит он, и теперь его голос переполняют эмоции, — у меня раньше ничего подобного не было. Я с трудом вспоминаю маму, а кроме нее были только я сам, Джеймс и этот кусок дерьма, который зовется отцом. Джеймс всегда любил меня, но по-своему. А ты… а с тобой… — Он замолкает. Смотрит теперь куда-то вниз. — Как теперь мне вернуться назад? — очень тихо спрашивает он. — Как я смогу забыть, что это такое — быть с тобой? Быть любимым тобой?
Я даже не сознаю того, что плачу, пока мои собственные слезы не попадают мне в рот, и я начинаю ощущать их вкус.
— Ты говоришь, что ты любишь меня, — продолжает он, — а я знаю, что люблю тебя. — Он поднимает на меня взгляд. — Тогда какого черта мы не можем быть вместе?
И я не знаю, как сказать ему что-то, кроме «прости, мне жаль, мне очень жаль, ты даже не знаешь, как жаль…».
— Почему мы не можем просто попробовать это? — Он хватает меня за плечи, его слова становятся резкими, не терпящими отлагательств, наши лица теперь находятся в опасной близости. — Я хочу взять все то, что смогу получить. Клянусь, я только хочу знать, что ты будешь моей…
— Нет, мы не можем, — говорю я и тру лицо, чтобы остановить эти унизительные слезы. — Этого не будет достаточно, Адам, и ты сам это прекрасно понимаешь. Однажды мы забудемся или решим рискнуть. Однажды мы решим, что все пройдет, а это не пройдет. И все плохо закончится.
— Но ты посмотри на нас вот сейчас, — парирует он. — Мы все сделаем так, что у нас получится… Я же могу находиться рядом с тобой и не целовать тебя… Мне просто требуется еще несколько месяцев тренировок…
— Твои тренировки не помогут, — прерываю его я, понимая, что теперь я должна высказать ему все, что хотела. Он имеет право знать все, что известно мне самой. — Потому что, чем больше тренируюсь я, тем лучше я понимаю, насколько я опасна. И ты н-не м-можешь находиться рядом со мной. Теперь опасна не только моя кожа. Я могу причинить тебе вред, даже если просто возьму тебя за руку.
— Что? — Он несколько раз моргает. — О чем ты говоришь?
Я набираю в легкие воздух. Я кладу ладонь на стену туннеля, потом сгибаю пальцы и проникаю внутрь камня. Там я сгибаю их в кулак и вынимаю наружу обломок камня размером с пригоршню, который тут же сжатием пальцев превращаю в песок, бесшумно струящийся на пол.
Адам сражен. Он молча смотрит на меня.
— Это я стреляла в твоего отца, — говорю я. — Я не знаю, зачем Кенджи решил прикрыть меня. Я не знаю, почему он решил не говорить тебе правду. Но я была просто ослеплена этой… этой всепоглощающей яростью… Я просто хотела убить его. И я мучила его. — Тут я перехожу на шепот. — Я стреляла ему в ноги, потому что таким образом тянула время. Потому что мне хотелось насладиться его последней минутой жизни. Последнюю пулю я намеревалась пустить ему прямо в сердце. К этому все и шло. Но Кенджи… Кенджи оттащил меня от него. Потому что увидел, что я обезумела. Я не контролирую себя. — Мой голос резок, но одновременно похож на мольбу. — Я не знаю, что со мной не так, что происходит и на что я вообще способна. И я не знаю, как мое состояние может измениться и насколько ухудшиться. Каждый день я узнаю о себе что-то новое, и это новое страшит меня. Я делала жуткие вещи с людьми, — шепчу я и сглатываю, чтобы не начать плакать снова. — И со мной не все в порядке. Не все в порядке, Адам. Со мной совсем не все в порядке, и со мной тебе не безопасно находиться рядом.
Он смотрит на меня, он так поражен, что забыл все слова на свете.
— Теперь ты знаешь, что все слухи обо мне — это правда, — продолжаю я шептать ему. — Я безумная. И еще я чудовище.
— Нет, — выдыхает он. — Нет…
— Да.
— Нет. — В его голосе теперь звучит отчаяние. — Это неправда… ты сильнее этого… я знаю… я знаю тебя, — говорит он. — Я знаю твое сердце целых десять лет. Я видел, что тебе пришлось пережить, вынести, но я не сдался, не отступился от тебя из-за всего этого…
— Но как ты можешь так говорить? Как ты можешь верить, что после всего… того, что произошло…
— Ты, — говорит он, сильнее сжимая меня руками, — одна из самых сильных и храбрых женщин, которых только мне доводилось видеть. У тебя лучшее сердце, лучшие намерения. — Он замолкает, нервно дышит, потом продолжает: — Ты самый хороший человек из всех. Тебе пришлось пережить все самое страшное и плохое, но ты выжила и сохранила свою человечность. И как я должен, черт побери, — здесь его голос начинает срываться, — отпустить тебя? Как я могу вот так просто уйти от тебя?
— Адам…
— Нет, — говорит он и трясет головой. — Я отказываюсь верить в то, что это конец наших отношений. Нет, если ты еще любишь меня. Потому что ты пройдешь и через это, а я буду ждать то время, когда ты станешь готова. И я никуда не уйду. Для меня другого такого человека существовать не будет. Ты единственная, кого я хочу, и это никогда, слышишь, никогда не изменится.
— Как трогательно.
Мы с Адамом застываем на месте. И медленно поворачиваемся на этот непрошеный голос.
Он здесь.
Прямо перед нами стоит Уорнер с завязанными за спиной руками. Глаза его горят злобой, обидой и презрением. За ним идет Касл, который, видимо, куда-то и зачем-то его ведет. Он видит, почему остановился Уорнер, и не двигается с места. Адам превратился в мраморную статую. Он не шевелится, ничего не говорит и, кажется, не дышит. И не сводит с него взгляда. Я уверена, что мои щеки полыхают так ярко, что могут пережариться и обуглиться.
— А ты такой милой становишься, когда краснеешь, — заявляет мне Уорнер. — Но мне действительно очень жаль, что вы тратите свои чувства на того, кого приходится умолять вас о любви. — Он склоняет голову в сторону Адама. — Как грустно все это для тебя, — говорит он. — Тебе, должно быть, очень стыдно.
— Ты просто больной ублюдок, — стальным голосом произносит Адам.
— Но по крайней мере я не теряю чувства собственного достоинства.
Касл качает головой в изнеможении. Подталкивает Уорнера вперед.
— Прошу вас обоих вернуться к своей работе, — громко говорит он, проходя мимо нас вместе с Уорнером. — Вы теряете драгоценное время, стоя здесь вот так.
— Проваливай ко всем чертям! — кричит Адам на Уорнера.
— Если даже я там окажусь, — отвечает Уорнер, — это вовсе не будет означать, что ты ее когда-нибудь будешь достоин.
И на это Адам ничего ему не говорит.
Он просто внимательно смотрит им вслед, а Касл и Уорнер уже заворачивают за угол.

Глава 48

Джеймс присоединяется к нам на тренировке перед ужином.
С тех пор как мы вернулись после боя, он стал много времени проводить с нами, и в его компании всем стало лучше. Есть в нем что-то обезоруживающее и милое. В общем, хорошо, что мы опять вместе.
Я показываю ему, с какой легкостью я теперь могу разрушать разные предметы.
Кирпичи для меня пустяк. Это как сжать в руке кусок торта. А металлические трубы гнутся в моих руках, как пластиковые трубочки для коктейлей. С деревом чуть сложнее, потому что если я сделаю что-то неправильно, то могу занозить себе руку, но вообще никаких больше трудностей для себя я не нахожу. Кенджи думает над новыми способами проверки моих способностей. В последнее время он пытается выяснить, смогу ли я проецировать их, то есть сфокусировать свою энергию на расстоянии.
Очевидно, не все таланты можно проецировать. Например, Лили обладает невероятной фотографической памятью. Но она никогда не сможет спроецировать свой дар на расстоянии или на другого человека.
Как я понимаю, проецирование — это самая сложная часть, самое трудное из всего, чем мне приходилось здесь заниматься. Здесь требуется использовать как физическую силу, так и ментальную. Я должна полностью контролировать все свои мысли. При этом мне надо убедиться в том, что мой мозг связан именно с той невидимой частью моего организма, которая как раз и отвечает за мой дар. А это значит, что я должна уметь определять источник своих способностей, а также уметь концентрировать его в любой точке, обладающей энергией, которую я могу позаимствовать где угодно.
У меня от этого голова начинает болеть.
— А можно мне тоже что-нибудь разрушить? — спрашивает Джеймс. Он хватает один кирпич из сложенной стенки и взвешивает его на руке. — Может быть, я тоже сверхсильный, как и ты.
— А ты когда-нибудь уже чувствовал себя сверхсильным? — интересуется Кенджи. — Ну или вообще ощущал, что в тебе имеется какая-то неестественная сила?
— Нет, — признается Джеймс, — но ведь я никогда и не пытался ничего разрушать. — Он подмигивает Кенджи. — Как ты считаешь, а вдруг я смогу стать таким же, как вы? Может, у меня тоже есть какая-нибудь особенная сила?
Кенджи внимательно изучает мальчика. Похоже, он о чем-то раздумывает. Потом говорит:
— Определенно, это возможно. Скорее всего у твоего брата что-то есть такое в ДНК, а это означает, что и в тебе может быть кое-что интересное.
— Правда? — Джеймс буквально прыгает от радости.
— Но я точно не знаю, — смеется Кенджи. — Я только сказал, что это возмож… Нет! — кричит он. — Джеймс!..
— Ой! — Джеймс морщится и бросает кирпич на пол, сжимая в кулак сильно раненную руку. На его ладони я успеваю заметить глубокий кровоточащий порез. — Мне кажется, я слишком сильно нажал и кирпич соскользнул. — Он изо всех сил старается не разреветься.
— Тебе кажется?! — Кенджи нервно дышит и осуждающе качает головой. — Черт! Парень, если ты вот так просто решил ходить тут и резать себе руки… У меня от твоих выходок может сердечный приступ произойти. Иди сюда, — говорит он уже более мягко. — Дай я посмотрю.
— Все в порядке, — отмахивается Джеймс. Он краснеет и прячет больную руку за спину. — Это ерунда. Все сейчас пройдет.
— Нет, такой сильный порез так просто никогда не проходит, — отвечает Кенджи. — Дай-ка я лучше посмотрю…
— Подожди, — перебиваю я, замечая сосредоточенное выражение лица Джеймса. Мне кажется, что он полностью сфокусировался на своем кулаке. — Джеймс, что ты имел в виду, когда говорил «само пройдет»? То есть рука заживет сама по себе?
— Ну да, — недоуменно смотрит на меня парнишка и часто моргает. — Это же быстро заживает. У меня так всегда бывает.
— Что у тебя бывает? Что быстро заживает? — Кенджи бросает на меня беглый взгляд, и я понимаю, что до него сразу дошла моя теория. Он молча произносит: «Вот это да! Вот это да!» — только шевеля губами.
— Когда я порежусь или ударюсь, — поясняет Джеймс, глядя на нас двоих, как на полных идиотов, — ну, когда ты порежешься, — обращается он к Кенджи, — у тебя разве не сразу все проходит?
— Ну, все зависит от размера и глубины пореза, — реагирует Кенджи. — Но твоя рана достаточно опасна. — Он качает головой. — Ее надо промыть, чтобы в нее не попала зараза. Потом ее надо перебинтовать, но перед этим еще наложить на рану какую-нибудь целебную мазь, чтобы потом не осталось шрамов. Ну и после этого уже ждать пару дней, пока появится корочка. И только потом рана начнет понемногу заживать.
Джеймс моргает, словно он впервые в своей жизни выслушивает подобную чушь.
— Дай мне посмотреть твою руку, — требует Кенджи.
Джеймс колеблется.
— Все в порядке, — киваю я. — Правда. Нам очень интересно.
Медленно, очень медленно Джеймс показывает нам свой кулак. Потом еще медленнее он начинает разжимать пальцы, пристально следя за нашей реакцией. И в том месте, где недавно зияла страшная рваная рана, теперь мы видим розовую кожу да сгусток запекшейся крови на ладошке.
— Он не врет! Ах ты, черт! — выдает ошеломленный Кенджи. — Прости, — бросает он в мою сторону и прыгает вперед, хватая Джеймса за руку. Он не в силах сдержать довольной улыбки. — Мне надо срочно отвести этого парнишку в медицинский отсек. Ладно? Мы можем продолжить наши тренировки хоть завтра…
— Но у меня ведь ничего не болит больше, — отбрыкивается Джеймс. — Со мной все в порядке…
— Я знаю, малыш, но сейчас ты сам захочешь пойти туда со мной.
— Это еще почему?
— Как ты смотришь на то, — начинает Кенджи, уводя Джеймса в сторону двери, — чтобы начать проводить большую часть своего свободного времени в обществе двух очаровательных девушек…
И они уходят.
А я смеюсь.
Я сижу одна посреди комнаты для тренировок и слышу знакомый стук: два раза.
Я знаю, кто сейчас войдет.
— Мисс Феррарс!
Я резко оборачиваюсь, но не потому, что не ожидала услышать голос Касла, а потому, что меня удивила его интонация. Касл злобно прищурился, поджал губы, его глаза буквально мечут молнии.
Он очень, очень рассержен.
Черт!
— Простите меня за коридор, — говорю я, — я вовсе не…
— Мы можем обсудить ваше публичное и весьма неадекватное выяснение отношений позже, мисс Феррарс, но именно сейчас у меня имеется к вам весьма важный вопрос, и я советую вам быть откровенной со мной, насколько это возможно.
— Что? — Я начинаю задыхаться. — Что такое?!
Касл смотрит на меня, по-прежнему сузив глаза.
— Я только что имел беседу с неким мистером Аароном Уорнером, который уверяет, будто может касаться вас без каких-либо для себя последствий. Более того, он добавил, будто вы также владеете данной информацией, причем уже довольно долгое время.
Я думаю: «Ух ты! Вот у меня и получилось умереть в семнадцать лет от сердечного приступа!»
— Мне необходимо выяснить, — поспешно добавляет Касл, — насколько правдива эта информация, и сделать это я намерен прямо сейчас.
Мой язык как будто намазали клеем, он прилипает к зубам и губам, и я не могу произнести ни единого слова. Я не в состоянии пошевельнуться, и мне кажется, что у меня только что случился какой-то припадок или приступ или даже наступил паралич сердца, только я не могу этого объяснить Каслу, потому что у меня не получается даже немного приоткрыть рот.
— Мисс Феррарс! — Он так напрягает челюсти, что мне кажется, они могут у него треснуть. — Мне кажется, вы не понимаете, насколько все это для меня серьезно. Мне нужно услышать от вас ответ, и я жду его уже тридцать секунд.
— Я… я…
— Сегодня, мне нужно услышать ваш ответ сегодня, сейчас, сию секунду…
— Да, — наконец выдыхаю я и тут же краснею до корней волос. Мне очень стыдно, я смущена и напугана, и теперь я только думаю об одном. Адам-Адам-Адам. Как он воспримет такие новости? И почему все это происходит именно сейчас, и зачем Уорнер обо всем рассказал Каслу, ведь это был мой личный секрет, моя персональная тайна, и только я могла ее скрывать или рассказывать.
Касл выглядит сейчас так, как будто он воздушный шар, влюбленный в канцелярскую кнопку, и вот теперь она приблизилась к нему и навеки погубила всю его жизнь.
— Значит, это правда?
Я опускаю взгляд.
— Да, правда.
Он в удивлении опускается на пол напротив меня.
— Но как это стало возможным, каково ваше мнение?
«Потому что Адам и Уорнер — братья», — проносится у меня в голове, однако я не высказываю эту мысль вслух.
И не говорю ничего только потому, что это тайна Адама, и я первая не должна ничего говорить, пусть сначала расскажет он сам. Хотя мне очень хочется поведать Каслу о том, что связь, возможно, таится в их крови, что они оба обладают особым даром и энергией и еще ох-ох-ох!..
Боже Всемогущий.
О нет!
Уорнер — один из нас.

Глава 49

— Это же многое меняет.
Касл даже не смотрит на меня.
— Это… то есть… это так много значит! — говорит он. — Мы должны рассказать ему все и срочно протестировать его, чтобы убедиться в его уникальных способностях, хотя я и без того уверен в нем. Это единственное объяснение, другого и быть не могло. И мы с удовольствием примем его здесь и предоставим ему убежище, если он того захочет. Мне придется выделить для него комнату и позволить жить вместе с нами как равному нам. Я не могу держать его здесь как пленника. Это первое…
— Что?! Но, Касл, почему? Он ведь чуть не убил Адама! И Кенджи!
— Ты должна понять… эти новости могут целиком изменить его взгляд на жизнь. — Касл качает головой, он широко раскрыл глаза, одной рукой чуть прикрывает рот. — Возможно, он не сразу все осознает… возможно, эти новости сильно озадачат его… он может показаться чокнутым… утром проснуться совершенно новым человеком. Вы даже представить себе не можете, как подобные сведения могут изменить личность. «Омега пойнт» всегда будет предоставлять убежище для таких, как мы, — продолжает он, — такую клятву я дал сам себе много лет назад. Я не могу теперь отказать ему в крове и еде, если, например, его отец полностью откажется принять его назад.
Этого просто не может быть.
— Но я не понимаю, — внезапно говорит Касл и смотрит на меня. — Почему вы мне раньше ничего об этом не говорили? Почему не рассказали об этом феномене? Это же очень важно для вас, и я бы не стал осуждать вас или менять свое мнение о вас…
— Я не хотела, чтобы об этом узнал Адам, — признаюсь я, впервые в жизни произнеся вслух эти короткие восемь слов, собранные в ниточку отчаянного стыда. — Я только… я просто… Я не хотела, чтобы он об этом узнал.
Касл печально смотрит на меня:
— Жаль, конечно, что ваш секрет раскрылся, мисс Феррарс, но даже если бы я захотел скрыть эту информацию, уверен, что Уорнер был бы против.
Я рассматриваю коврики на полу. Я тихо спрашиваю:
— Зачем он вообще рассказал вам об этом? Почему вы вообще про это заговорили?
Касл задумчиво потирает подбородок.
— Он сам все выдал мне. Я выразил желание сопровождать его повсюду в течение дня, буквально до туалета и обратно, потому что мне захотелось быть поближе к нему и иметь возможность задавать разные вопросы о его отце, а также выяснить, что ему известно о местонахождении наших заложников. Он не протестовал, да и выглядел замечательно, гораздо лучше, чем в самый первый день, когда очутился тут, у нас. Он был довольно разговорчив, даже вежлив со мной. Но его настроение сразу изменилось после того, как мы случайно наткнулись на вас и Адама тогда в коридоре…
Касл замолкает. Он устремляет взгляд куда-то в потолок. Он что-то обдумывает, вспоминает о чем-то, и вдруг какие-то кусочки информации внезапно начинают складываться для него во вполне понятную картину. Теперь он смотрит на меня так, как не должен смотреть именно он, Касл. Он выглядит смущенным и озадаченным одновременно.
А я не знаю, стоит ли мне сейчас на него обижаться.
— Он любит вас, — шепчет Касл, делая для себя потрясающее открытие. Он начинает хохотать, громко и безостановочно, отчаянно мотая при этом головой. — Он держал вас в качестве пленницы и умудрился влюбиться в вас.
Я смотрю на коврики так, как будто это самое замечательное произведение искусства, которое только мне доводилось видеть на этой земле.
— Мисс Феррарс, — продолжает Касл, — я не завидую тому положению, в котором вы сейчас оказались. И прекрасно понимаю, как вы должны себя сейчас чувствовать.
Мне хочется сказать ему: «Нет, Касл, вы ровным счетом ничего не понимаете. Вы ничего не понимаете. Потому что вы многого еще не знаете. Вы понятия не имеете о том, что они братья, братья, ненавидящие друг друга, братья, которых объединяет только одно — они оба мечтают убить своего отца».
Но я ничего подобного не говорю. Я вообще ничего не говорю.
Я сижу на коврике, закрыв голову руками, и думаю, что же еще может пойти для меня не так. И сколько ошибок мне еще предстоит сделать, прежде чем все встанет на свои места. Если, конечно, вообще когда-нибудь встанет.

Глава 50

Я чувствую себя униженной.
Я вспоминала этот эпизод всю ночь, и только утром до меня дошел весь его смысл. Наверное, Уорнер умышленно рассказал все Каслу. Он продолжает играть со мной в свои игры, потому что сам он ничуть не изменился, потому что он все еще пытается переманить меня на свою сторону. Он хочет использовать меня в своем проекте и заодно сделать мне больно.
Но я этого не допущу.
Я не позволю Уорнеру обмануть себя, манипулировать моими эмоциями для достижения своих грязных целей. Не могу поверить, что я его даже пожалела один раз. Я проявила слабость, я даже испытала нечто похожее на нежность, когда увидела его рядом с отцом. И я даже поверила ему, когда он рассказал мне про мой дневник. Какая же я доверчивая и наивная девчонка!
Я была дурочкой, когда решила, что он способен проявлять простые человеческие эмоции.
Я сказала Каслу, что, возможно, он теперь поручит это задание кому-нибудь другому, раз уж теперь он знает, что Уорнер может беспрепятственно касаться меня. И еще добавила, что это может быть опасно для меня. Он долго хохотал и никак не мог остановиться, а потом заявил: «Знаете что, мисс Феррарс, я абсолютно уверен в том, что вы в любом случае сможете защитить себя. И вы вообще вооружены против него гораздо лучше и надежнее, чем любой из нас. Кроме того, — добавил он, — ситуация для вас складывается идеальная. Если он действительно влюблен в вас, вы сможете использовать это с пользой для всех нас. Нам сейчас требуется именно ваша помощь. — Тут он опять стал серьезным. — Мы должны использовать каждый шанс, и сейчас вы, как никто другой, способны отыскать все ответы на интересующие нас вопросы. Прошу вас, попробуйте выяснить у него все то, что для нас так важно. Или хотя бы что-нибудь. Помните, что от этого будет зависеть жизнь Уинстона и Брендана».
В этом он прав.
Вот почему я откладываю в сторонку все свои личные переживания, потому что Уинстон и Брендан остаются где-то там, наверху. Они в беде, и мы должны обязательно разыскать их. И для этого я сделаю все, что от меня зависит.
А это означает, что мне снова придется встретиться с Уорнером.
Я буду относиться к нему как к самому обыкновенному пленному. Никаких посторонних разговоров. Я не поддамся на его уловки, и сломить меня теперь ему не удастся. Больше у него это не получится, нет. На этот раз я буду умнее. И осторожнее.
И еще мне нужно вернуть себе тот самый дневник.
Охранники отпирают для меня дверь в его комнату, я смело вхожу внутрь, закрываю дверь за собой и готовлюсь начать речь, которую тщательно продумала заранее. И резко останавливаюсь.
Даже не знаю, что я ожидала здесь увидеть.
Может быть, я надеялась застать его, пробивающим дыру в стене. Или он должен был строить планы, как убить всех нас в «Омеге пойнт». Я-не-знаю-не-знаю-не-знаю-потому-что-я-умею-сражаться-только-со-злодеями. Со страшными созданиями, с уродами и чудовищами, и что мне делать теперь, я даже не знаю.
Он спит.
Кто-то принес ему сюда матрас, обычную прямоугольную подстилку, старенькую и довольно тонкую, но все же это лучше, чем лежать на голой земле. Он устроился на этом ложе в одних черных трусах.
Вся его остальная одежда лежит рядом на полу.
Его штаны, рубашка, и майка, и носки. Все это влажное и как будто выжатое после стирки. Китель сложен рядом с обувью, на нем аккуратно расположились перчатки.
Сам он даже не шевельнулся с тех пор, как я зашла в комнату.
Он лежит на боку лицом к стене, подложив левую руку под голову и вытянув правую вдоль туловища. Его идеальное тело такое мускулистое, гладкое и чуть пахнет мылом. Я не знаю, почему я не могу отвести от него взгляд. Я не знаю, почему лица у всех спящих людей кажутся такими невинными и умиротворенными, и я пытаюсь отвернуться, но никак не могу. Я перестаю понимать, зачем я пришла сюда, я уже не помню всех тех смелых слов, которые готовила специально для этой встречи и даже отрепетировала. Потому что есть в нем что-то такое интригующее — и всегда было, — чего я никак не могу понять. Мне хочется проигнорировать все это, но у меня ничего не получается.
Потому что я смотрю на него и думаю о том, что, может быть, дело только во мне? Может быть, я просто чересчур наивна?
Но я вижу перед собой оттенки золотого и зеленого, а за ними личность, которой никогда не представлялся случай проявить свои человеческие качества, и теперь мне кажется, что, возможно, я сама такая же жестокая, как и все те, кто унижал меня, если уж я решила, что общество поступает правильно, и некоторых людей уже не исправить, и что вообще существуют такие отдельные экземпляры, которым не стоит давать второй шанс, и я-не-могу-не-могу-не-могу…
Не могу согласиться со всем этим.
Теперь я думаю только о том, что в девятнадцать лет слишком рано переставать верить, что в девятнадцать лет жизнь только начинается, что в этом возрасте еще нельзя никому говорить о том, что человек уже ничего не добьется в жизни и что он представляет собой лишь неисправимое зло.
Я думаю о том, какой могла бы стать моя собственная жизнь, если бы кого-нибудь это заботило и мне предоставили возможность все изменить.
Поэтому я начинаю тихонько пятиться. Я поворачиваюсь, чтобы уйти.
Я решаю оставить его в покое и дать ему шанс выспаться.

Но тут же останавливаюсь на месте.

Я замечаю свой блокнот. Он лежит рядом с его вытянутой рукой на подстилке. У меня такое впечатление, что он только что выпустил его из пальцев. У меня появляется отличная возможность украсть его, если только я буду достаточно осторожна.
Я иду вперед на цыпочках, мысленно благодаря создателей моей бесшумной обуви. Но чем ближе я подхожу к нему, тем больше начинаю обращать внимание на его спину.
Я замечаю там небольшой черный прямоугольник.
Я неслышно приближаюсь.
Моргаю.
Прищуриваюсь.
И подаюсь вперед.

Это татуировка.
Не рисунок. Только одно слово. Одно-единственное, вытатуированное чернилами у него на спине.

ЗАЖГИ

И вся кожа у него покрыта шрамами.
Кровь мгновенно приливает к моей голове, так, что я чувствую резкую слабость. Меня начинает подташнивать. Мне даже кажется, что еще немного — и меня вывернет наизнанку прямо здесь. Меня охватывает паника, хочется встряхнуть кого-нибудь, кто смог бы объяснить мне, что же означают все эти мои эмоции. Я задыхаюсь, потому что не могу себе даже представить, не могу представить, никак не могу представить, что же пришлось ему пережить такого, что оставило такие следы на его спине.
Она вся представляет собой некую географическую карту боли.
Толстые, тонкие, неровные и одинаково ужасные. Эти шрамы похожи на дороги, ведущие в никуда. Здесь следы от ударов острыми предметами и зажившие рваные раны, чего я никак не могу понять. Это следы пыток, которые я никак не ожидала тут увидеть. Пожалуй, это единственное несовершенство на всем его теле, скрытое от чужих глаз и таящее его личные секреты.
И я уже не в первый раз осознаю, что совсем не знаю, кто такой на самом деле этот Уорнер.
— Джульетта!
Я застываю на месте.
— Что ты тут делаешь? — Он смотрит на меня встревоженным взглядом широко раскрытых глаз.
— Я… я пришла поговорить с тобой…
— Боже мой! — выдыхает он, отскакивая от меня. — Я весьма польщен, любовь моя, но позволь мне хотя бы надеть штаны? — Он прижимается спиной к стене, но не делает попытки дотянуться до одежды. Его взгляд скользит от меня к штанам на полу и назад, словно он находится в растерянности — что же делать дальше. Он определенно не собирается поворачиваться ко мне спиной.
— Ты не будешь возражать? — Он кивает в сторону одежды, лежащей у моих ног, стараясь при этом сохранять безразличный вид. Однако ему не удается скрыть тревогу в глазах. — Здесь довольно прохладно.
А я продолжаю смотреть на него, я пожираю глазами его безупречное тело, восхищенная его торсом. Сильное. Мускулистое туловище, но при этом совсем не грузное. Кожа светлая, но не бледная. Он достаточно загорелый и смотрится как абсолютно здоровый юноша. Это тело принадлежит идеальному парню.
Насколько обманчива может быть внешность!
Какой страшный, жуткий обман!
Он смотрит на меня, и его глаза похожи на два неугасимых зеленых огонька, а грудь его вздымается и опускается быстро-быстро…
— Что у тебя со спиной? — слышу я свой собственный шепот.
Я вижу, как он бледнеет буквально на глазах. Он отворачивается, прижимает руку ко рту, перемещает ее на подбородок, потом на шею.
— Кто это сделал? — негромко спрашиваю я. Меня вновь посещает то странное чувство, которое я всегда испытываю перед тем, как совершить что-то ужасное. Вот оно. Мне кажется, я готова убить того, кто сделал с ним все это.
— Джульетта, прошу тебя, я должен одеться…
— Это твой отец? — интересуюсь я, и голос мой звучит уже несколько резче. — Это он сделал?..
— Не важно, — обрывает меня Уорнер. Он явно недоволен моим допросом.
— Нет, очень даже важно!
Он молчит.
— А твоя татуировка, — продолжаю я, — там всего одно слово…
— Ну да, — говорит он, причем достаточно спокойно. Потом прокашливается.
— Я не… — Я часто моргаю. — Что оно означает?
Уорнер мотает головой, запустив пятерню в волосы.
— Это из какой-нибудь книги?
— Какая тебе разница? — спрашивает он и снова отворачивается. — Почему тебя вдруг начала так интересовать моя жизнь?
Мне хочется сказать ему, что я сама не знаю. Мне очень хочется сказать ему это, но дело в том, что это неправда.
Потому что я чувствую это. Я чувствую, как поворачиваются ключики, как скрипят и щелкают замки и задвижки, открывающие миллионы дверок в моем мозгу. Мне кажется, что наконец я разрешила себе посмотреть на то, что же я думаю на самом деле, как я в действительности ощущаю разные события. Я как будто бы впервые раскрываю свои же собственные секреты себе самой. Потом я заглядываю ему в глаза, мне нужно найти там что-то такое, чему я даже не могу подобрать название. И я начинаю осознавать, что больше не хочу быть его врагом.
— Все кончено, — говорю я. — На этот раз я не у тебя на базе. Я не собираюсь становиться твоим оружием, и тебе никогда не удастся переубедить меня и заставить изменить это решение. Думаю, ты и сам это понимаешь. — Я изучаю пол в комнате. — Так почему мы продолжаем бороться друг с другом? Почему ты все еще пытаешься манипулировать мною? Почему тебе хочется, чтобы я уступила тебе и стала твоей марионеткой?
— Я не понимаю, — говорит он таким тоном, будто и сам не верит в то, что я стою перед ним. — Я не понимаю, о чем ты говоришь.
— Зачем ты сказал Каслу, что можешь дотрагиваться до меня? Это же не твоя тайна, которой ты волен делиться с кем захочешь.
— Все верно. — Он шумно выдыхает. — Конечно. — Похоже, он снова становится прежним. — Послушай, любовь моя, может быть, ты по крайней мере бросишь мне мой китель, раз уж ты решила остаться здесь и задать мне свои вопросы?
Я бросаю ему китель. Он перехватывает его в воздухе. Присаживается на пол. Но вместо того чтобы набросить китель на плечи, укрывает им колени. И наконец произносит:
— Да, я сказал Каслу, что могу прикасаться к тебе. Он имеет право знать об этом.
— Это не его дело.
— Еще как его! — говорит Уорнер. — Весь мир, который он создал здесь, процветает именно из-за такой вот информации. А ты находишься здесь и живешь вместе с ними. Он должен был об этом узнать.
— Ему не нужно это знать.
— А что в этом такого уж страшного? — спрашивает он, внимательно глядя мне в глаза. — Почему тебя так сильно волнует, что кто-то узнал о том, что я могу к тебе прикасаться? И почему вообще из этого надо было делать тайну?
Я пытаюсь подыскать нужные слова, но не нахожу ни одного.
— Ты переживаешь за Кента? Ты полагаешь, у него появятся проблемы, как только он узнает, что я могу до тебя дотрагиваться?
— Я не хотела, чтобы он узнал об этом именно так…
— Но какая разница как? — настаивает Уорнер. — Мне кажется, ты слишком много уделяешь внимания тому, что никак не может повлиять на твою личную жизнь. И никак не повлияет. Если, конечно, ты будешь продолжать утверждать, что не испытываешь ко мне ничего, кроме ненависти. Ведь ты именно это говорила, да? Что ты меня ненавидишь.
Я тоже устраиваюсь на полу напротив Уорнера. Подтягиваю колени к груди. Сосредоточиваюсь на камнях под ногами.
— Я не испытываю к тебе ненависти.
Похоже, при этих словах Уорнер перестает дышать.
— Мне кажется, что иногда я начинаю понимать тебя, — продолжаю я. — Правда-правда. Но именно тогда, когда мне начинает казаться, что я наконец все поняла, ты снова меня удивляешь. Итак, я не могу понять, кто ты такой и кем можешь стать в ближайшем будущем. — Я поднимаю на него взгляд. — Но теперь я знаю, что больше не испытываю к тебе ненависти. Для этого мне пришлось постараться. И сильно постараться. Потому что ты делал жуткие вещи. По отношению к невинным людям. Ко мне самой. Но теперь я многое знаю о тебе. Я многое увидела. В тебе так много человеческого.
Волосы у него такие золотистые. А глаза такие зеленые. Он начинает говорить каким-то вымученным голосом:
— Не хочешь ли ты сказать, что теперь желаешь стать моим другом?
— Я… я не знаю. — Меня пугает, меня очень пугает такая возможность. — Я об этом как-то не думала. Я только говорю, что не знаю. — Я колеблюсь, набираю в грудь побольше воздуха и продолжаю: — Я теперь уже не знаю, как можно тебя ненавидеть. Даже если бы мне этого и захотелось. Да, мне этого хочется, и я понимаю, что, в общем, должна была бы действительно ненавидеть тебя, но теперь уже не могу.
Он отворачивается.
И улыбается.
И это такая улыбка, что я забываю обо всем. Я только моргаю-моргаю-моргаю и не понимаю, что со мной происходит. Я не соображаю, почему это вдруг мои глаза отказываются смотреть еще куда-то и сосредоточиваются только на нем одном.
И я не понимаю, почему мое сердце начинает буквально сходить с ума.
Он дотрагивается до моего дневника, как будто даже не вполне осознавая это. Его пальцы пробегают по обложке один раз, второй, потом он встречается со мной взглядом, и пальцы его замирают.
— Это ты написала? — Он снова касается блокнота. — Каждое слово?
Я киваю.
— Джульетта, — произносит он.
И у меня останавливается дыхание.
— Мне бы этого очень хотелось, — говорит он. — Быть твоим другом. Мне бы хотелось.
И теперь я не могу понять, что творится у меня в голове.
Может, это потому, что его когда-то сломали, а я оказалась достаточно глупой, чтобы решить, будто я способна все починить? Может, все это из-за того, что я вижу себя? Я вижу Джульетту в возрасте трех, четырех, пяти, шести и семнадцати лет, брошенную, отвергнутую, никому не нужную, забытую и обиженную из-за того, что она сама не в состоянии контролировать. И я думаю, что Уорнер такой же, как я, ему тоже не предоставили шанса в жизни. Я думаю о том, как все вокруг уже ненавидят его, и ненависть к нему стала общепризнанным фактом.
Уорнер — ужасный человек.
Это не обсуждается. Здесь не может быть сомнений. Никакие вопросы тут не имеют места быть. Он неописуемый злодей, который боготворит убийства, безоговорочную власть и пытки.
Но мне надо узнать все. Мне это нужно. Я должна все узнать.
Если, конечно, все так просто.
Потому что я думаю о том, что же произойдет, если в один прекрасный день я не удержусь? Вдруг я попаду в расселину, и не найдется рядом никого, кто поможет мне и вытянет меня обратно? Что тогда случится со мной?
Поэтому я снова встречаюсь с ним взглядом. Я набираю в грудь воздух.
И бегу.

Я бегу прочь из комнаты.

Глава 51

Одну минутку.
Одну секунду, одну минутку, дайте мне один час или один день, чтобы все обдумать, это не так много, это не так сложно, это все, что мы просим, это такая маленькая просьба.
Но-только-моменты-секунды-минуты-часы-дни-и-годы-становятся-одной-большой-ошибкой, одной удивительной возможностью, которая просачивается сквозь наши пальцы, потому что мы не могли решить, не могли понять, нам было нужно больше времени, мы не знали, что делать.
Мы даже не знаем, что мы сделали.
Мы-даже-не-понимаем-как-мы-вообще-попали-сюда-а-нам-всего-то-хотелось-просыпаться-утром-и-ложиться-спать-ночью-и-может-быть-покупать-мороженое-по-пути-домой, и это решение, этот выбор, эта единственная случайная возможность изменила все, что мы когда-то знали и во что верили, и что же нам теперь делать?
Что нам делать
теперь?

Глава 52

Наши дела заметно ухудшаются.
Напряжение среди обитателей «Омеги пойнт» нарастает с каждым часом. Мы пытались связаться с людьми Андерсона, но безуспешно. Мы больше ничего не слышали ни от его команды, ни от солдат, и у нас не появилось никаких сведений о наших заложниках. Но гражданское население Сектора 45 — того самого, которым руководил Уорнер, — проявляет все больше волнения. Слишком быстро распространяются слухи о нас и движении сопротивления.
Оздоровление пыталось скрыть новости о нашей последней битве, назвав ее очередным выступлением против мятежников, но простой народ становится все умнее. Волна протестов поднимается среди населения, многие отказываются работать, выступают против властей, сбегают с контролируемой территории и селятся на неконтролируемой.
Такое положение дел никогда не заканчивается добром.
Наши потери оказались значительными, и Каслу не терпится предпринять какие-то действия. У всех тут сложилось такое впечатление, что очень скоро нам снова придется выступить. Мы так и не получили подтверждения о том, что Андерсон умер, а это означает, что он просто тянет время. Или же прав Адам — и он сейчас поправляет собственное здоровье. Как бы там ни было, молчание Андерсона не предвещает ничего хорошего.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает меня Касл.
Я только что взяла у раздаточного стола свою миску с ужином и устроилась за нашим столиком вместе с Адамом, Кенджи и Джеймсом. Я смущенно моргаю и смотрю на Касла непонимающим взглядом.
— А что происходит? — удивляется Кенджи.
— Все в порядке? — волнуется Адам.
— Простите, мисс Феррарс, — извиняется Касл, — я не хотел вмешиваться, но, должен признаться, я несколько озадачен вашим присутствием здесь. Я думал, что вы находитесь на задании.
— Да? — Я невольно вздрагиваю. Смотрю на свой ужин, потом снова на Касла. — Я… ну да, я… но я уже два раза разговаривала с Уорнером… я вообще-то только вчера его видела…
— Это отличные новости, мисс Феррарс. Великолепные. — Касл всплескивает руками, на лице его читается явное облегчение. — И что же вам удалось выяснить? — На его лице выражение надежды, да такое, что мне становится очень стыдно за себя.
Все теперь смотрят на меня, а я не знаю, как мне нужно сейчас поступить. И я не знаю, что ему ответить.
Поэтому я только качаю головой.
— Ах, вот оно что. — Касл опускает руки, смотрит куда-то в пол и кивает каким-то своим мыслям. — Значит, вы решили, что двух ваших встреч будет более чем достаточно? — Он не смотрит на меня. — Таково ваше профессиональное мнение, мисс Феррарс? Вы, наверное, полагаете, что в данной ситуации вам лучше не торопиться? Вы считаете, что Уинстон и Брендан тем временем могут прохлаждаться и ждать, когда вы соблаговолите выбрать минутку в своем плотном графике и допросить единственного человека, который скорее всего может помочь нам отыскать их? Вы находите, что…
— Я сейчас же пойду к нему. — Я хватаю свой поднос и выскакиваю из-за стола, чуть ли не спотыкаясь и не опрокидывая миску на пол. — Простите… я только… я уже иду. Ребята, увидимся за завтраком, — поспешно добавляю я уже шепотом и выбегаю из столовой.
Брендан и Уинстон.
Брендан и Уинстон.
«Брендан и Уинстон», — повторяю я про себя снова и снова.
Уже у двери я слышу, как смеется Кенджи.

Очевидно, у меня не очень хорошо получается допрашивать людей.
У меня накопилось много вопросов к Уорнеру, но ни один из них не связан с нашими заложниками. Каждый раз, когда я намереваюсь задать нужный вопрос, Уорнеру каким-то таинственным образом удается отвлечь меня. Как будто он знает, о чем я собираюсь спросить его, и умышленно уводит разговор в сторону.
Это меня сильно смущает.
— А у тебя есть татуировки? — спрашивает он меня, улыбаясь и прижимаясь к стене. Сейчас он одет в майку и штаны и обут. — Сейчас у всех они есть.
Никогда бы не подумала, что буду разговаривать об этом с Уорнером.
— Нет, — признаюсь я. — У меня не было возможности сделать себе татуировку. Кроме того, я не думаю, чтобы кто-то осмелился подобраться, настолько близко к моей коже.
Он изучает свои руки. Улыбается.
— Может быть, как-нибудь потом, — говорит он.
— Может быть, — соглашаюсь я.
Пауза.
— А как объяснить твою татуировку? — спрашиваю я. — Почему именно «ЗАЖГИ»?
Улыбка на его лице становится шире. И снова эти ямочки. Он качает головой:
— Почему бы и нет?
— Не понимаю. — Я в смущении наклоняю голову вбок. — Ты напоминаешь себе о том, что надо загореться?
Он улыбается, подавляет смех.
— Набор букв не всегда составляет слово, любовь моя.
— Я… я не понимаю, о чем ты говоришь.
Он глубоко вздыхает. Выпрямляется возле стены.
— Значит, ты много читала?
Этот вопрос сбивает меня с толку. На секунду я задумываюсь о том, уж не очередная ли это его уловка. И не пожалею ли я о том, что соглашусь с ним. Потом я вспоминаю, что это Уорнер сейчас мой заложник, а не наоборот.
— Да, — говорю я. — Много.
Его улыбка становится какой-то серьезной, словно он что-то обдумывает. На лице не отражается никаких эмоций.
— Когда же у тебя появлялась возможность читать?
— Что ты имеешь в виду?
Он медленно пожимает плечами, глядя куда-то вдаль.
— Странно, что девочка, которая была изолирована от общества почти всю свою сознательную жизнь, имела доступ к литературе. Особенно в наше время.
Я ничего не говорю ему.
Он тоже молчит.
Я делаю несколько вдохов и выдохов, прежде чем решаю ответить.
— Я… я не могла сама выбирать себе книги, — говорю я и сама не понимаю, почему я так нервничаю, произнося все это вслух, почему я должна напоминать себе о том, что не надо говорить шепотом. — Я читала то, что было мне доступно. В школе была небольшая библиотека, в доме у родителей тоже имелись какие-то книги. А потом… — Я колеблюсь перед тем, как продолжить. — Потом я провела пару лет в больницах и психушках и в центре временного содержания несовершеннолетних. — Мое лицо становится пунцовым, словно оно уже привыкло краснеть в нужный момент за мое прошлое, за то, кем я являюсь и кем продолжаю быть.
Но тут все как-то странно.
Я не хочу быть откровенной с Уорнером, но чувствую себя вполне комфортно в беседе с ним. Как будто мы старые знакомые. Как будто мне при этом ровным счетом ничто не угрожает.
Потому что он уже и без того все обо мне знает.
Ему известны все подробности семнадцати лет моей жизни. Он видел все мои медицинские карты, изучил отчеты полицейских обо всех моих правонарушениях. Он в курсе, какие отношения имеются имелись у меня с родителями. И в довершение всего он проштудировал мой дневник.
Нет ничего в моей истории теперь, что я могла бы открыть ему и для него это стало бы сюрпризом. Ни один мой поступок не способен шокировать или напугать его. И я сама не боюсь, что он начнет осуждать меня или попросту захочет убежать куда-нибудь подальше.
И осознание этого больше, чем что-либо еще, буквально сотрясает меня изнутри.
И дарит мне в каком-то смысле чувство облегчения.
— Рядом со мной всегда оказывались книги, — продолжаю я, уже не в силах остановиться и не отрывая взгляда от пола. — В центре содержания несовершеннолетних. Многие были старые и рваные, без обложек, и поэтому я не всегда могла сказать, как называется та или иная книга и кто ее написал. Я читала все, что попадалось мне на глаза. Сказки, детективы, исторические романы, поэтические сборники. Мне это было не так уж и важно. И я снова и снова перечитывала одну и ту же книгу. Книги… они помогли мне не сойти с ума окончательно. — Я замолкаю, испугавшись, что могу наговорить лишнего. Я осознаю, что доверяю Уорнеру, и от этого мне тоже становится жутковато.
Этот-ужасный-ужасный-Уорнер-который-хотел-убить-Адама-и-Кенджи. И сделал меня своей игрушкой.
И мне совсем не нравится, что я должна чувствовать себя в безопасности рядом с ним и свободно разговаривать с ним. Мне жутко сознавать и то, что из всех людей нашелся именно Уорнер, с кем мне можно быть до конца откровенной. Меня не покидает чувство, что я должна оберегать Адама от себя, от того кошмара, который представляет собой вся моя жизнь. Я не хочу пугать его или много рассказывать о себе — я боюсь, что он передумает и поймет, какую ошибку он совершил, полюбив меня и доверившись мне.
А вот от Уорнера мне скрывать нечего.
Я хочу видеть выражение его лица. Я хочу знать, о чем он сейчас думает, сейчас, после того как я полностью раскрылась перед ним, позволила ему заглянуть в свое прошлое. Но я никак не могу заставить себя посмотреть на него. Поэтому я продолжаю сидеть на своем месте, сгорбившись, словно на моих плечах примостилось унижение, а он сам при этом не произносит ни слова, не шевелится и вообще не издает ни единого звука. Мимо пролетают секунды, сбиваясь в рой, и мне нестерпимо хочется перехлопать их все, чтобы они умчались прочь. Мне хочется рассовать их по карманам, чтобы хоть ненадолго остановить время.
Наконец он первый нарушает тишину.
— Я тоже люблю читать, — признается Уорнер.
Я вздрагиваю и поднимаю на него взгляд.
Он по-прежнему сидит, прижавшись спиной к стене, одна рука застыла в волосах. Пальцы перебирают золотистые пряди. Но вот рука падает вниз. Он встречается со мной взглядом. А глаза у него такие зеленые-зеленые.
— Тебе нравится читать? — спрашиваю я.
— Тебя это удивляет?
— Мне казалось, что Оздоровление собиралось уничтожить всю литературу. И еще мне помнится, что чтение противозаконно.
— Так оно и есть, — говорит он, немного заерзав на месте. — Или скоро все будет так. Они уже многое уничтожили, раз на то пошло. — Впервые мне показалось, что он чувствует себя не очень комфортно. — По иронии судьбы, — добавляет он, — я только втянулся в чтение, когда было принято решение уничтожить все. Мне поручили утвердить списки и высказать свое мнение по поводу того, что из книг можно оставить, а от чего необходимо избавиться. Ну и какие вещи можно было бы переработать и использовать в учебной программе в дальнейшем и так далее.
— И ты полагаешь, что это нормально? — спрашиваю я. — Уничтожить то, что осталось как культурное наследие? Уничтожить все то, что было когда-то написано?
Он снова принялся играть моим блокнотом.
— Я бы… я бы сам многое сделал по-другому, — говорит он, — если бы от меня это зависело. — Глубокий вдох. — Но солдат не всегда должен соглашаться с приказом, даже если ему приходится выполнять его.
— И что бы ты сделал по-другому, — спрашиваю я, — если бы от тебя что-то зависело?
Он смеется. Потом вздыхает. Смотрит на меня и улыбается одними глазами.
— Ты задаешь слишком много вопросов.
— Я не могу по-другому, — говорю я. — Ты сейчас кажешься мне каким-то другим. Все, что ты говоришь, удивляет меня.
— Правда? Почему?
— Сама не знаю. Ты просто какой-то… очень спокойный. Ну, не такой безумный, как раньше.
Он смеется своим беззвучным смехом, при этом у него трясется вся верхняя половина туловища, но он не издает ни звука. Потом он заявляет:
— Моя жизнь — это сражения и разрушение. А сейчас я здесь. — Он оглядывается по сторонам. — Вдали от обязанностей и ответственности. Смерть, — продолжает он, упираясь взглядом в стену, — похожа на отпуск. Мне нет необходимости постоянно думать о чем-то. Не нужно вечно что-то делать, с кем-то разговаривать, куда-то спешить. У меня никогда не было так много времени, которое я мог бы просто посвятить сну. — Он улыбается. — Это же самая настоящая роскошь. Думаю, мне понравится быть заложником. — Его последняя фраза обращена скорее к самому себе.
И я снова начинаю изучать его и ничего не могу с собой поделать.
Я смотрю на его лицо так, как ни за что не осмелилась бы раньше, и понимаю, что не имею ни малейшего понятия о том, что это значит — прожить жизнь такую же, какая была у него. Как-то он уже говорил мне, что я ничего о нем не знаю, что я наверняка не пойму странных законов, правящих в его мире, и вот только теперь я начинаю по-настоящему понимать, насколько он был прав. Потому что мне действительно неизвестно ровным счетом ничего о таком страшном существовании под постоянным контролем. Но внезапно мне стало важно и необходимо все узнать.
Я наблюдаю за его осторожными движениями, за его попытками казаться хладнокровным и даже немного расслабленным. Но я вижу, что это все продумано и просчитано. За каждым поворотом тела, взмахом руки стоит своя особая причина. Он все время прислушивается, трогает рукой пол, стены, бросает взгляды в сторону двери, изучает ее контуры, петли, ручку. Я вижу, как он напрягается — хотя и немного — при появлении малейшего постороннего звука, скрежета металла, приглушенных голосов где-то за пределами комнаты. Совершенно очевидно и то, что он все время насторожен, он постоянно начеку, готовый реагировать и в случае чего дать отпор. Мне становится интересно, а знает ли он вообще, что такое спокойствие? Безопасность? Знаком ли ему крепкий сон по ночам? И ходил ли он когда-нибудь по улицам так, чтобы время от времени не оглядываться и не бросать подозрительные взгляды через плечо?
Он сложил руки и переплел пальцы.
А вот теперь он играет колечком на левой руке, поворачивая его в обе стороны на мизинце. Не могу поверить, что мне потребовалось столько времени, чтобы заметить это кольцо. Оно сделано из нефрита — тоненький ободок нежно-зеленого цвета, идеально подходящего к его глазам. Внезапно я вспоминаю, что уже видела это кольцо раньше.
Всего один раз.
Утром после того несчастного случая с Дженкинсом. Когда Уорнер пришел за мной в мою комнату. Он обратил внимание на то, что я уставилась на его кольцо, и быстро надел перчатки.
Сейчас я словно нахожусь в состоянии дежавю.
Вот и на этот раз он замечает мой взгляд на кольце, быстро сжимает левую руку в кулак и прикрывает ее ладонью правой.
— Что…
— Это всего лишь кольцо, — заявляет он. — И более ничего.
— Но почему ты прячешь его, если оно ничего собой не представляет? — Мне становится еще интереснее узнать что-нибудь про это кольцо, мне хочется «расколоть» Уорнера, выяснить наконец, что же творится у него в голове.
Он вздыхает.
Сжимает и разжимает пальцы. Смотрит на свои руки, растопырив пальцы, повернув ладони вниз. Снимает с мизинца колечко, подносит его к свету и разглядывает. Оно похоже на маленькую зеленую букву «о». Наконец он встречает мой взгляд. Кладет кольцо на ладонь и сжимает руку в кулак.
— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — спрашиваю я.
Он отрицательно мотает головой.
— Почему нет?
Он потирает шею, массирует участок возле плеча, ближе к спине. Я не могу отвести от него глаза. Я думаю о том, что бы почувствовала я сама, если кто-нибудь попробовал сделать мне такой массаж, чтобы избавить меня от боли. Его руки на вид достаточно сильные.
Я почти забыла, о чем мы с ним говорили, как вдруг он произносит:
— Это кольцо у меня уже почти десять лет. Раньше я носил его на указательном пальце. — Он смотрит на меня перед тем, как отвернуться. — Но я о нем не рассказываю.
— Никогда?
— Никогда.
— Ах вот как. — Я разочарованно закусываю нижнюю губу.
— Тебе нравится Шекспир? — спрашивает он.
Странный переход.
Я неуверенно качаю головой.
— Мне о нем известно только то, что он украл мое имя и написал его неправильно.
Уорнер удивленно смотрит на меня целую секунду, после чего начинает истерично хохотать. Он пытается остановиться, но это у него никак не получается.
Мне вдруг становится как-то некомфортно, я нервничаю в присутствии этого странного парня, который смеется, и носит непонятное кольцо, и задает мне вопросы о книгах и поэзии.
— Я не пыталась шутить, — удается мне вставить фразу.
Но глаза его продолжают улыбаться, когда он говорит мне:
— Не беспокойся. Я сам о нем почти ничего не знал еще год назад. Да я до сих пор не понимаю и половины из того, что он пишет. Мы, наверное, избавимся от большей части его творчества, но одна его строчка мне очень понравилась.
— Какая же?
— Хочешь посмотреть?
— Как это — посмотреть?
Но Уорнер уже поднялся на ноги, расстегнул штаны, и я только раздумываю над тем, что же сейчас должно произойти и не заманил ли он меня в свою очередную игру, но он внезапно замирает на месте. Он видит мой перепуганный взгляд и поясняет:
— Не беспокойся, любовь моя. Я не буду раздеваться догола, обещаю. Это только еще одна татуировка.
— Где? — в ужасе произношу я. Мне хочется отвернуться и одновременно очень не хочется этого делать.
Он молчит.
Молния на его штанах расстегнута, но они еще висят у него на бедрах. Под ними уже видны его трусы. Он потихоньку начинает стягивать их, и вот уже они оказываются чуть ниже тазовых косточек.
Я краснею до корней волос.
Мне еще не приходилось видеть столь интимную часть тела у парня, но я не могу заставить себя отвести взгляд. С Адамом мы всегда встречались в темноте, и нас всегда кто-то прерывал во время таких свиданий. Я почти и не видела его тела, но не потому, что мне этого не хотелось, просто у нас не было такой возможности. А теперь свет включен, Уорнер стоит передо мной, и я застыла, заинтригованная и пораженная красотой его фигуры. Я обращаю внимание на то, как сужается его талия возле бедер и исчезает, скрываемая тканью. Мне нужно выяснить, как это было бы здорово — узнать человека без всяких лишних преград и барьеров.
Узнать его во всех мелочах, не исключая ни единой детали.
Я хочу разгадать секреты, таящиеся у него в локтевых сгибах, услышать шепот, шуршащий под согнутым коленом. Мне хочется проследить линию его силуэта, и не только глазами, но и кончиками пальцев. Я хочу ощупать все ложбинки и выпуклости на его мускулистом теле с буграми и вмятинами, похожими на реки и долины.
Эти мысли пугают меня.
Где-то внутри меня разгорается жар, который мне никак не удается проигнорировать, хотя я и стараюсь. В груди бьются бабочки, которых никакие объяснения не заставят упорхнуть прочь. И где-то еще в глубине моего тела рождается ноющая боль, название которой мне неизвестно, да я и не желаю его узнавать.
Красивый.
Он такой красивый.
Наверное, я сошла с ума.
— Очень занятная, — говорит он. — Она… такая уместная сейчас, что ли, хотя и была написана очень давно.
— Что? — Я отрываю глаза от нижней половины его тела, пытаясь поскорее перестать дорисовывать в воображении невидимые детали. Теперь я смотрю на слова, вытатуированные на его коже, пытаясь сосредоточиться. — Ах, ну да. Да.
Здесь, по сути, две строчки. Шрифт похожий на тот, какой обычно бывает у самой банальной пишущей машинки. В самом низу его торса я читаю:

ад пустое место.
все черти здесь.

Да. Интересно. Да. Конечно.
Мне очень хочется немедленно куда-нибудь прилечь.
— Книги, — говорит он, натягивая трусы на талию и застегивая молнию штанов, — легко уничтожить. Но слова будут жить, пока люди их помнят. Татуировки, например, вообще очень сложно забыть. — Теперь он застегивает пуговицу на штанах. — Мне кажется, скоротечность жизни, особенно в наше время, заставляет людей чернилами писать на коже. Это как бы напоминает о том, что мы отмечены миром, что мы еще живем. И что мы никогда не забудем.
— Кто ты такой?
Такой Уорнер мне не знаком. Я не узнаю этого Уорнера.
Он улыбается своим мыслям. Снова садится возле стены и говорит:
— Никому и никогда не нужно этого узнавать.
— Что ты имеешь в виду?
— Узнавать меня, — поясняет он. — Достаточно того, что это знаю я сам.
Пару секунд я молчу и хмуро смотрю на пол.
— Наверное, это здорово, когда ты сам в себе так уверен.
— Ты тоже уверена в себе, — говорит он. — Ты упорная и неунывающая. Храбрая. Сильная. Нечеловечески красивая. Ты могла бы завоевать весь мир.
Я смеюсь и заглядываю ему в глаза.
— Я часто плачу. А завоевывать мир мне неинтересно.
— Вот этого мне не понять никогда. — Он качает головой. — Тебе просто страшно. Ты боишься того, что тебе еще не знакомо. Ты боишься разочаровывать людей. Ты душишь свой собственный потенциал, потому что постоянно думаешь о том, что другие люди ожидают от тебя, и ты до сих пор следуешь правилам, которые тебе когда-то навязали. — Он пристально смотрит на меня. — А жаль.
— Когда же ты перестанешь надеяться на то, что я стану использовать свою силу для того, чтобы убивать людей?
Он пожимает плечами.
— А я никогда и не говорил про это. Но это неизбежно произойдет само по себе. Это всегда случается на войне. Убийства невозможно избежать — так утверждает статистика.
— Ты, наверное, шутишь?
— Определенно нет.
— Убийства всегда можно избежать, Уорнер. И для этого хотя бы просто не пойти на войну.
Но он ухмыляется так расслабленно и спокойно, даже не обращая внимания на мои слова.
— Мне так нравится слышать, как ты произносишь мое имя. Сам не знаю почему.
— Уорнер не имя, — напоминаю я. — Тебя зовут Аарон.
Его улыбка получается еще шире.
— Боже, как же это приятно.
— Тебе нравится твое имя?
— Только когда его произносишь ты.
— Аарон? Или Уорнер?
Он закрывает глаза. Прислоняет затылок к стене. И снова эти ямочки.
И только теперь до меня доходит, чем же я тут занимаюсь все это время?! Я сижу и болтаю с Уорнером так, словно у нас впереди немерено свободных часов, которые можно тратить как угодно. Как будто этот ужасный мир там, наверху, перестал существовать. Я не могу понять, как же так получилось, что разговор опять съехал на посторонние темы. Я строго обещаю себе, что больше этого не повторится и я буду постоянно контролировать себя. Но как только я открываю рот, чтобы начать говорить, он произносит:
— Я не собираюсь возвращать тебе твой дневник.
И мой рот закрывается сам собой.
— Я знаю, что тебе хочется его забрать у меня, — продолжает он, — но, боюсь, он останется у меня уже навсегда. — Он поднимает блокнот и показывает его мне. Ухмыляется. И кладет его себе в карман. Туда, откуда я ни за что не рискну его доставать.
— Зачем? — не удержавшись, спрашиваю я. — Зачем он тебе так нужен?
Он очень долго смотрит на меня, не отвечая на мой вопрос. Потом говорит:
— «В самые мрачные темные дни тебе приходится искать пятнышко света, в самые холодные — капельку тепла. В самые блеклые дни надо смотреть вперед и вверх, а в самые грустные нужно держать их открытыми, чтобы дать им выплакаться. А затем просохнуть. Чтобы у них появилась возможность вымыть изнутри всю боль и уже потом снова смотреть на все вокруг свежим и чистым взглядом».
— Не могу поверить, что ты запомнил все это наизусть, — шепотом произношу я.
Он откидывается назад, прислоняясь к стене. Снова закрывает глаза и говорит:
— «Ничто в этой жизни не будет иметь для меня смысла, но я ничего не могу с собой поделать, я пытаюсь собрать воедино все перемены и надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы заплатить за наши ошибки».
— Это тоже я написала? — спрашиваю я, все еще не веря в то, что он декламирует мои собственные слова, которые перетекали с моих губ на кончики пальцев, а затем кровью лились на бумагу. Я никак не могу поверить, что ему известны все мои тайные мысли и желания, которые рождались в моем измученном мозгу, сколачивались в предложения и втискивались в абзацы, мои раздумья, которые я разграничивала, как булавками, точками и запятыми, а уже они определяли, где заканчивается одна мысль и начинается другая.
Теперь этот светловолосый мальчик владеет всеми моими тайнами, и они живут на его языке.
— Ты много чего написала, — говорит он, глядя не на меня, а куда-то в сторону. — О своих родителях, о детстве, о своем опыте общения с другими людьми. Ты говорила о надежде и искуплении вины и что это такое — увидеть птицу, пролетающую мимо. Ты писала о боли. И что это такое — думать, что ты чудовище. Что это такое — когда тебя осуждают все подряд без исключения, а ты не успела перекинуться с ними и парой слов. — Он набирает в грудь воздух. — Многое из этого напоминает мне самого себя, — шепчет он. — Как будто я читаю то, что сам не знал, как высказать вслух.
И теперь мне хочется, чтобы мое сердце заткнулось-заткнулось-заткнулось.
— Каждый день я сожалею, — говорит он так тихо, как будто эти слова звучат почти без голоса, просто вместе с его дыханием, — что верил всему тому, что говорили про тебя. О том, что обидел тебя и причинил боль, хотя сам думал, что помогаю. Я не могу извиниться за то, кто я есть и какой я есть, — говорит он. — С этой частью меня самого уже покончено — она разрушена. Я давно уже махнул на себя рукой. Но я жалею о том, что не сумел узнать тебя лучше. Все то, что я делал, я делал исключительно для того, чтобы ты стала сильнее. Я хотел, чтобы ты использовала свой гнев как орудие, как оружие, помогающее тебе обуздать силу внутри тебя самой. Я хотел, чтобы ты сумела сразиться с целым миром. Я нарочно провоцировал тебя, — продолжает он. — Я толкал тебя вперед, но, наверное, чересчур резко и энергично, я делал так, чтобы ты испытывала то страх, то отвращение, и все это было сделано умышленно. Потому что именно так обучали и меня самого, так меня закаляли против ужасов нашего мира. Так меня натренировали, и я научился отражать наступление и натиск. А я хотел обучить тебя. Я понимал, что в тебе есть огромный потенциал, ты можешь больше, гораздо больше. Я видел в тебе великую силу.
Он смотрит на меня. Правда, смотрит.
— Ты будешь совершать невероятные вещи, — говорит он. — Я это всегда знал. Просто мне, хотелось стать частью всего этого.
И я пытаюсь. Я усердно пытаюсь вспомнить все причины, почему я должна его ненавидеть. Я хочу припомнить все те ужасные вещи, которые он делал при мне. Но я мучаюсь, потому что понимаю, что это означает, когда мучают тебя. Поступать именно так, потому что ты не умеешь поступать по-другому. Делать что-то потому, что ты считаешь это правильным, и тебя вообще никогда не учили тому, что такое правильно, а что — нет.
Потому что очень трудно быть добрым к миру, когда ты всю жизнь испытывал только ненависть.
Потому что очень трудно видеть хорошее в мире, если ты видел только страх и ужас.
И я хочу сказать ему что-нибудь. Что-нибудь существенное, завершенное и запоминающееся, но мне кажется, что он уже и без этого все понимает. Он улыбается мне странной полуулыбкой, которая, хотя и не достигает его глаз, говорит мне о многом.
И вдруг.
— Скажи своим ребятам, — говорит он, — чтобы они готовились к войне. Если он не изменил свои планы, отец начнет наступление на гражданских послезавтра, и это будет самая настоящая резня. И тогда появится ваша единственная возможность освободить заложников. Их держат где-то на нижних уровнях штаб-квартиры Сектора 45. Боюсь, это все, что я могу сообщить тебе.
— Но как ты смог…
— Я знаю, почему ты здесь, любовь моя. Я же не полный идиот. Я знаю, зачем тебя заставляют проводить столько времени со мной.
— Но почему ты так легко передаешь мне эту информацию? — спрашиваю я. — Какая у тебя появилась причина помогать нам?
В его глазах происходит какая-то перемена, но она такая мимолетная, что я не успеваю ничего понять. И хотя выражение его лица нейтральное, внезапно между нами тоже возникает какая-то перемена. Воздух будто заряжен.
— Иди, — приказывает он, сосредоточившись на чем-то своем. — Ты должна рассказать им об этом прямо сейчас.

Глава 53

Адам, Кенджи, Касл и я собрались в кабинете Касла, чтобы разработать нашу стратегию.
Прошлым вечером я сразу побежала к Кенджи, а он отвел меня к Каслу, и я пересказала им все то, что поведал мне Уорнер. Касл испытал большое облегчение, но вместе с тем и ужаснулся, и, как мне кажется, он до сих пор еще не до конца переварил данную информацию.
Он сказал мне, что собирается встретиться с Уорнером утром, чтобы, как он выразился, довести дело до конца. Он должен был убедиться в том, станет ли Уорнер сотрудничать с ним и дальше (но он не стал), и добавил, чтобы к обеду Кенджи, Адам и я пришли к нему в кабинет.
Вот поэтому мы устроились здесь, в этом крохотном помещении, и плюс еще семь человек. Лица все те же, с этими людьми я путешествовала на склады Оздоровления, а это означает, что все собравшиеся — важные и ответственные лица, активные участники нашего движения. Это дает мне основание полагать, что, наверное, и я сама тоже стала членом основной группы Касла здесь, в «Омеге пойнт».
Я не могу не испытывать гордость за себя. Меня даже чуточку страшит осознание того, что я стала тем человеком, на которого он может положиться и на которого серьезно рассчитывает. Значит, я тоже вношу свой вклад в общее дело.
Я думаю о том, насколько же я сумела измениться за такой короткий промежуток времени. Насколько изменилась вся моя жизнь, насколько сильнее и одновременно слабее я стала чувствовать себя. Я размышляю и о том, какой была бы моя жизнь, если бы мы с Адамом сумели остаться вместе там, наверху. Смогла бы я тогда отказаться от безопасной тихой жизни, которую он собирался предложить мне?
Вообще многое меня удивляет и дает повод задуматься.
Но когда я поднимаю голову и вижу, что он смотрит на меня, все мои мысли рассеиваются, остается только одна боль, ведь я так скучаю по нему. И я хочу, чтобы он только не отворачивался, встретившись со мной взглядом.
Вот каков мой жалкий удел. Впрочем, я сама сделала свой выбор.
Касл сидит на своем обычном месте, уперев локти в стол и положив подбородок на сложенные вместе руки. Он нахмурен, губы вытянуты в трубочку, взгляд сосредоточен на лежащих перед ним бумагах.
Прошло пять минут, но он пока не произнес ни единого слова.
Наконец он поднимает на нас взгляд. Смотрит на Кенджи, который сидит прямо перед ним, между мной и Адамом.
— Что ты думаешь? — спрашивает он. — Наступление или оборона?
— Партизанская война, — не колеблясь, отвечает Кенджи. — Другого нам не остается.
Глубокий вдох. Потом:
— Я тоже думал об этом.
— Нам нужно будет разделиться, — продолжает Кенджи. — Ты сам будешь разбивать нас на группы или это сделать мне?
— Я составлю списки предварительных групп. Потом ты их просмотришь, и, если посчитаешь нужным что-то поменять, мы это обсудим дополнительно.
Кенджи согласно кивает.
— Отлично. Что с оружием?
— Я займусь этим вопросом, — говорит Адам. — Я проверю, чтобы все было почищено, заряжено и готово к бою. Я хорошо знаком с вооружением.
Я даже не знала этого.
— Хорошо. Отлично. Одна группа отправится на базу и попытается отыскать там Уинстона и Брендана, все остальные рассредоточатся на контролируемой территории. У нас будет очень простая миссия: спасти как можно больше гражданских. Уничтожить ровно столько солдат, сколько будет необходимо. Мы сражаемся не с рядовыми, а с их вожаками — этого нельзя забывать ни на секунду. Кенджи, я хочу, чтобы ты следил за продвижением групп на контролируемой территории. Тебе это будет под силу?
Кенджи кивает.
— Я сам поведу свою группу на базу, — говорит Касл. — А ты и мистер Кент сумеете проникнуть в Сектор 45. Я хочу, чтобы вы оставались вместе с мисс Феррарс, вы трое прекрасно работаете в одной группе, и мы могли бы использовать вашу общую силу по максимуму. А теперь, — добавляет он, раскладывая перед собой бумаги, — я буду изучать эти планы и черте…
В этот момент кто-то начинает громко стучаться в стеклянное окошко двери кабинета.
Это моложавый мужчина, которого я раньше никогда не видела. У него ясные светло-карие глаза, а волосы подстрижены так коротко, что я даже не могу определить их цвет. Лоб его напряжен, взгляд насторожен.
Он что-то кричит, причем очень громко, это видно по выражению его лица, но голос его приглушен, и только сейчас до меня доходит, что эта дверь, судя по всему, звуконепроницаемая, хотя и не слишком.
Кенджи вскакивает со своего места и рывком открывает дверь.
— Сэр! — Мужчина совершенно выдохся. Наверное, он всю дорогу бежал сюда. — Прошу вас…
— Сэмюель! — Касл уже снова находится возле своего стола. Он хватает парня за плечи, стараясь заглянуть ему в глаза. — Что там? Что… случилось?
— Сэр… — снова пытается произнести что-то вразумительное посланник и одновременно отдышаться. — У нас возникло… затруднительное положение.
— Говори внятно — сейчас не время что-то скрывать, раз уж у вас там что-то произошло…
— Это не связано с тем, что происходит там, наверху, сэр, просто… — Он на секунду бросает на меня взгляд. — Наш… гость… он… он больше не сотрудничает с нами… он… доставляет охранникам массу неприятностей…
— Каких еще неприятностей? — Касл прищурился, и его глаза стали похожи на две щелочки.
— Ему удалось повредить дверь, — негромко произносит Сэмюель. — Стальную дверь, сэр, и он угрожает охранникам. Они очень волнуются…
— Джульетта!
Только не это.
— Нам требуется ваша помощь, — говорит Касл, не глядя на меня. — Я понимаю, что вам этого не хочется, но вы единственная, кого он выслушает, а нам сейчас нельзя ни на что отвлекаться. Только не теперь. — Голос его, такой напряженный, такой взволнованный, что кажется, еще чуть-чуть — и он его сорвет. — Пожалуйста, сделайте все возможное, чтобы сдержать его, а когда поймете, что положение стало безопасным, мы впустим к нему одну из наших девушек. Попробуем успокоить его, но так, чтобы она при этом сама не оказалась в опасности.
Мои глаза устремляются на Адама почти случайно. Похоже, его тоже не слишком радует подобная перспектива.
— Джульетта, — Касл крепко стискивает зубы, — прошу вас, идите.
Я киваю и поворачиваюсь к двери.
— Всем подготовиться. — Слышу я голос Касла уже на выходе из кабинета, но голос его звучит слишком мягко для тех слов, которые он произносит потом: — Если только нас не обманули, завтра Верховный главнокомандующий будет убивать без разбора всех гражданских, а мы не можем знать наверняка, что Уорнер нас дезинформировал. Выступаем на рассвете.

Глава 54

Охранники впускают меня в комнату Уорнера без слов.
Я быстро оглядываю помещение, которое теперь стало частично меблированным. Сердце у меня бьется громко и очень уж быстро, кулаки сжаты, кровь шумит-шумит-шумит в ушах. Что-то не так. Что-то тут случилось. Но вчера вечером, когда я уходила отсюда, с Уорнером было все в полном порядке. Я не могу даже представить себе, что могло так сильно повлиять на него и свести его с ума, но мне все равно страшно.
Кто-то принес ему сюда стул. Теперь понятно, как он мог повредить стальную дверь, да так, что там появилась вмятина. Нельзя было приносить ему стул, ни в коем случае.
Уорнер сидит на нем, спиной ко мне. С того места, где я сейчас стою, видна только его голова.
— Ты вернулась, — произносит он.
— Конечно, я вернулась, — отвечаю я, приближаясь к нему буквально на несколько сантиметров. — Что случилось? Что-то случилось?
Он смеется. Проводит пятерней по волосам. Смотрит в потолок.
— Что же произошло? — Я серьезно озабочена его состоянием. — Ты… что-то случилось с тобой? Ты в порядке?
— Мне надо убираться отсюда, — говорит он. — Я должен уйти. Я не могу здесь больше оставаться.
— Уорнер…
— Ты знаешь, что он мне сказал? Он не передавал тебе наш разговор?
Тишина.
— Он только сегодня утром был здесь. Пришел сюда и заявил, что хочет поговорить со мной. — Уорнер снова смеется, на этот раз очень, очень громко. Качает головой. — Он сказал мне, что я могу измениться. И еще, что я могу стать другим, любовь моя. Он сказал, будто верит, что я смогу стать другим, если только сам захочу этого.
Вот что сказал ему Касл.
Уорнер встает, но не поворачивается, и я вижу, что он без рубашки. Ему сейчас даже все равно, что я вижу его шрамы на спине и татуировку «ЗАЖГИ». Волосы у него растрепаны, падают на лицо, штаны застегнуты на молнию, но пуговица все равно осталась расстегнута. Таким неряшливым и неухоженным я его еще не видела. Он прижимает ладони к каменной стене, вытягивает руки. Его туловище изгибается, как лук. Он нагнул голову вниз, как будто приготовился к молитве. Все его тело напряжено, я отчетливо вижу выпуклые бугры мускулов. Одежда сложена в стопку на полу, матрас лежит посреди комнаты, а стул, на котором он только что сидел, стоит возле стены. Он смотрит в никуда, и мне ясно только одно: он начинает сходить с ума.
— Ты можешь в это поверить? — спрашивает он все еще не глядя на меня. — Ты можешь поверить в то, что вот я проснусь в один прекрасный день и пойму, что стал другим? Я пою радостные песни, раздаю деньги беднякам и умоляю мир простить меня за то, что я успел натворить? Ты считаешь, такое возможно? Ты думаешь, что я могу измениться?
Наконец он поворачивается ко мне. Его глаза смеются, его глаза похожи на изумруды, сияющие в свете заходящего солнца, а губы кривятся в усмешке, которую он тщетно пытается подавить.
— Как ты думаешь, я могу стать другим?
Он делает несколько шагов в мою сторону, и я не знаю почему, но это сильно влияет на мое дыхание. И еще я никак не могу найти нужные слова, чтобы ответить ему.
— Это всего лишь вопрос, — говорит он и оказывается прямо передо мной, а я не могу понять, как это случилось. Он все еще смотрит на меня. Его взгляд сосредоточен, но глаза при этом такие волнующие и ясные, и в них сверкает нечто такое, что я никак не могу определить.
Мое-сердце-оно-никак-не-остановится-оно-бьется-все-быстрее-и-быстрее-и-быстрее.
— Говори, Джульетта. Мне очень хочется узнать, что же ты в действительности думаешь обо мне.
— Почему? — Из моего горла слышен только слабый шепот, да и то это лишь попытка потянуть время.
Уголки губ Уорнера поднимаются вверх, а потом эти губы чуть-чуть приоткрываются и словно вторят его удивительному и странному взгляду. Он ничего не отвечает мне. Он не произносит ни слова. Он только подходит еще ближе, изучая меня, а я застыла на месте, и во рту у меня застревает секунда за секундой его молчания, а я борюсь с каждой клеточкой своего тела, с каждой дурацкой молекулой за то, чтобы меня так не влекло к нему.
О
Боже.
Он безумно влечет меня к себе.
Внутри меня растет чувство вины. Оно складывается в стопочки, устраивается на моих костях и рвет меня пополам. Оно шнуром закручивается вокруг моей шеи, оно гусеницей проникает мне в желудок. Это целая ночь, полночь и сумерки, наполненные нерешительностью и смятением. Это все те тайны, которые я больше не храню.
Я сама не понимаю, зачем мне все это нужно.
Я просто ужасный человек.
А он как будто видит все то, о чем я думаю, как будто он чувствует все перемены в моем мозгу, потому что он сам тут же становится каким-то другим. Поток его энергии словно замедляется, глаза становятся глубже. В них читается и забота, и нежность одновременно. У него мягкие губы, они чуть приоткрыты, а воздух в комнате стал гуще, как будто ватный, и я слышу, как кровь бушует в моей голове, прорываясь во все клеточки мозга.
Кто-то должен постоянно напоминать мне о том, что нужно дышать и не прекращать это делать ни на минуту.
— Почему ты не можешь ответить на мой вопрос? — Он смотрит куда-то в глубь моих глаз, и я удивляюсь, как это я еще не расплавилась под таким взглядом. И в этот самый момент я понимаю, я начинаю понимать, что все в нем такое же пронзительное, как и эти глаза. Нет в нем ничего легко понимаемого и податливого, другими словами, такого, что можно было бы сразу, как говорится, «разложить по полочкам». В нем всего очень много. Все, что касается его, обладает эпитетом «очень много». Очень много эмоций, действий, агрессии и гнева.
И любви.
Он опасен, он наэлектризован, его почти невозможно сдержать. Его тело переполнено энергией, и все это очень странно, потому что даже когда он находится в состоянии покоя, эта энергия почти что ощущаема на физическом уровне. В нем, вне сомнений, присутствуют какие-то таинственные силы.
Но у меня уже свое, устоявшееся понятие об Уорнере, в которое я свято верю. Я понимаю, на что он может быть способен. Я хочу снова отыскать в нем девятнадцатилетнего мальчишку, который подкармливал бездомную собачонку. Я хочу верить в мальчика с несчастным детством и деспотом-отцом. Я хочу понять его. Я хочу расколдовать его.
Я хочу верить, что он не просто то, что было залито в форму или вырезано по трафарету, в который его втиснули насильно.
— Я думаю, что ты способен измениться, — слышу я свой собственный голос. — Я считаю, что измениться в состоянии вообще любой человек.
В этот миг он улыбается.
Улыбка медленно озаряет его лицо. Это такая восхитительная улыбка, которая вот-вот взорвется смехом. Но хотя Уорнер весь светится, он почему-то вздыхает. Закрывает глаза. По его лицу видно, что он тронут и наш разговор ему небезразличен.
— Как это мило, — говорит он. — Необыкновенно мило. Потому что ты действительно во все это безгранично веришь.
— Конечно, верю.
Он смотрит на меня и шепчет:
— Но ты ошибаешься.
— Что?
— Я бессердечный, — говорит он мне, и эти холодные пустые слова направлены куда-то внутрь его самого. — Я бессердечный негодяй и жестокая порочная тварь. Мне наплевать на чувства людей. Мне наплевать на их страхи и на их будущее. Мне наплевать на то, чего они хотят, есть у них семья или нет, и я не испытываю при этом ни капельки сожаления, — говорит он. — Я вообще не жалею о том, что когда-либо совершал.
Мне требуется несколько секунд, чтобы сообразить, что тут вообще происходит.
— Но ты ведь извинился передо мной, — напоминаю я. — Вчера вечером ты сам извинился…
— Ты другая, — перебивает он меня. — Ты не в счет.
— Никакая я не другая. Я просто человек, как и все остальные. А ты доказал, что способен на раскаяние. И сострадание. Я знаю, что ты можешь быть добрым…
— Нет, я не такой. — Его голос внезапно становится жестким и властным. — И я не собираюсь меняться. Я не в состоянии стереть все девятнадцать лет своего жалкого существования. И не могу забыть все то, что я успел сделать. Я не могу проснуться в одно прекрасное утро и решить жить отныне чужими надеждами и мечтами. И чьими-то обещаниями о светлом будущем. Я не собираюсь лгать тебе, — продолжает он. — Я никогда не думал о других, никогда не приносил себя в жертву и не шел на компромиссы. Я не хороший и не порядочный и не благопристойный и никогда таковым не стану. Не смогу стать. Потому что даже пытаться стать таким было бы для меня крайне дискомфортно. И совестно.
— Как ты можешь рассуждать подобным образом? — Мне хочется сильно встряхнуть его. — Как же можно стыдиться того, что ты стараешься стать лучше?
Но он меня не слушает. Он смеется.
— Ты можешь себе только представить меня таким? Вообрази, что я улыбаюсь детишкам и выдаю им подарки на день рождения. Или бегу помогать незнакомым людям. Или играю с соседской собакой.
— Да, — киваю я. — Могу.
«Я даже видела нечто подобное», — думаю я, но вслух этого не произношу.
— Нет.
— Почему нет? — не отступаю я. — Почему в это так трудно поверить?
— Такой стиль жизни для меня невозможен.
— Но почему?!
Уорнер сжимает и разжимает кулак, потом проводит пятерней по волосам.
— Потому что я это чувствую, — говорит он, но уже гораздо тише. — Я это всегда чувствовал.
— Что чувствовал? — шепотом произношу я.
— То, что люди думают обо мне.
— Что…
— Их чувства, их энергию… это… я и сам не знаю, что это такое, — признается он. Он расстроен, он отступает назад и трясет головой. — Я всегда мог это сказать. Я знаю, что все ненавидят меня. Я знаю, что мой отец совершенно не любит меня. Я знаю о сердечных страданиях своей матери. Я знаю и то, что ты не такая, как все остальные. — Он замолкает на некоторое время, но потом продолжает: — Я знаю, что ты говоришь правду, уверяя меня, что не испытываешь ко мне ненависти. Что ты хочешь ее испытывать, но не можешь. Потому что в твоем сердце нет враждебности ко мне, а если бы была, я бы сразу об этом узнал. Так же как я знаю, — говорит он хриплым от напряжения голосом, — что, когда мы целовались, ты что-то испытывала. Ты чувствовала то же самое, что и я, и тебе от этого становится стыдно.
Паника капает из меня из всех мест сразу, заливая все вокруг.
— Как ты можешь говорить, что знаешь обо всем этом? — спрашиваю я. — К-как это вообще можно знать?
— Никто не смотрел на меня так, как ты, — шепчет он. — Никто не разговаривал со мной так, как ты, Джульетта. Ты другая. Ты сильно отличаешься от остальных. Ты могла бы меня понять. Но остальному миру не нужно мое сочувствие. Им не нужны мои улыбки. Касл, пожалуй, единственный человек, являющийся исключением из этого правила, но его стремление доверять мне и принять меня к себе только показывает, как слабо это сопротивление. Никто здесь не знает, что он делает, и всех их в конце концов попросту убьют…
— Это неправда… это не может быть правдой…
— Послушай меня, — говорит Уорнер немного раздраженно. — Ты должна понять, что люди, которые что-то значат в этом уродливом мире, — это те, кто обладает реальной властью и силой. А у тебя есть сила. Причем такая, что может потрясти планету, ты можешь завоевать ее целиком. Может быть, пока что еще слишком рано, может быть, тебе еще требуется время, чтобы осознать свой собственный потенциал, но я готов ждать. Я всегда буду желать, чтобы ты оказалась на моей стороне. Потому что мы двое… мы двое… — Он замолкает. Похоже, ему не хватает дыхания. — Ты можешь себе это представить? — Он пристально смотрит мне в глаза, его брови сдвинуты. Он изучает меня. — Конечно, можешь, — шепотом добавляет он. — Ты постоянно думаешь об этом.
Я начинаю хватать ртом воздух.
— Тебе здесь не место, — говорит он. — Тебе не место среди этих людей. Они затянут тебя вместе с собой, и тогда тебя убьют…
— Но у меня нет другого выбора! — Я в негодовании, я возмущена. — Но я лучше останусь здесь с теми, кто хочет помогать, кто пытается сделать жизнь другой! Они по крайней мере не убивают невинных людей…
— Ты полагаешь, твоим друзьям не приходилось раньше убивать? — кричит Уорнер, указывая на дверь. — Ты думаешь, Кент не убил ни одного человека? И Кенджи не стрелял в грудь незнакомцу? Они были оба моими солдатами! И я своими собственными глазами все это видел!
— Они пытались выжить, — говорю я, стараясь отогнать ужасы, которые представляет мне мое воображение. — Они никогда не были верны Оздоровлению…
— Моя верность, — заявляет он, — тоже не принадлежит Оздоровлению. Я предпочитаю верить тем, кто знает, как нужно жить. В этой игре у меня имеются только два варианта, любовь моя. — Он тяжело дышит. — Убить. Или быть убитым.
— Нет, — говорю я и отступаю на шаг. Мне становится плохо. — Так не должно быть. Ты не должен так жить. Ты можешь уйти от отца, от той своей жизни. Ты не должен быть тем, каким он тебя хочет видеть…
— Слишком поздно. Необратимые повреждения уже были сделаны. Я уже смирился со своей судьбой.
— Нет… Уорнер…
— Я не прошу тебя волноваться за меня, — говорит он. — Я прекрасно знаю, как выглядит мое будущее, и меня это вполне устраивает. Я счастлив жить в одиночестве. Я не боюсь провести остаток жизни в компании с самим собой. Одиночества я не страшусь.
— Но ты не должен так жить, — говорю я. — Тебе не нужно оставаться одному.
— Я не останусь здесь, — говорит он. — И хочу, чтобы ты это знала. Я найду способ выбраться отсюда. Я покину это место сразу же, как только мне представится такая возможность. Мой отпуск, — убедительно произносит он, — официально подошел к концу.

Глава 55

Тик-так.
Касл вызвал нас на срочное совещание, чтобы проинструктировать по поводу завтрашнего сражения. До нашего выступления остается меньше двенадцати часов. Мы собрались в столовой, потому что именно здесь могут усесться сразу все.
Мы поели напоследок, потом натянуто побеседовали, вернее, обменялись друг с другом несколькими фразами. В общем, два часа прошли в напряженной обстановке с неуместными смешками и сдавленным кашлем. Со стороны это больше походило на собрание задыхающихся астматиков. Последними в столовую прошмыгнули Сара и Соня. Они обе сразу же заметили меня и приветственно помахали мне руками, прежде чем уселись на свои места в противоположной от меня стороне зала. Затем слово взял Касл.
Сражаться будут все.
Все физически здоровые мужчины и женщины. Пожилые, те, кто не в состоянии вступить в бой, останутся с детьми, куда входят Джеймс и его старые товарищи.
Сейчас Джеймс нервно сжимает руку Адама.
Андерсон пойдет против простых людей, как объясняет нам Касл. Люди неоднократно восставали и выражали протест относительно Оздоровления, и теперь это стало происходить гораздо чаще. Наше выступление дало народу надежду. Так говорит Касл. Раньше они довольствовались слухами о сопротивлении, а наше сражение подтвердило эти слухи. Они ждут, что мы их поддержим, выступим на их стороне. И мы впервые покажем свои способности в открытом бою.
На контролируемой территории.
И тогда гражданские увидят нас такими, какие мы есть на самом деле.
Касл предупреждает нас об агрессии с обеих сторон. Он говорит, что иногда, особенно в состоянии испуга, люди начинают неадекватно реагировать на таких, как мы. Они предпочитают, так сказать, классический террор чему-либо неизвестному или необъяснимому. Вот почему наше присутствие, наше выступление может породить новых врагов.
К этому мы должны быть готовы.
— Тогда почему мы должны их защищать? — кричит кто-то из дальнего угла зала. Это женщина. Она поднимается со своего места, и я вижу ее блестящие черные волосы, похожие на чернильное полотно, опускающееся с ее головы до талии. Ее глаза блестят при свете флуоресцентных ламп. — Если они станут проявлять свою ненависть к нам, с какой стати мы должны их поддерживать? Это просто смешно!
Касл набирает в грудь побольше воздуха.
— Мы не можем обвинять их всех за глупость одного.
— А если это будет не один, а? — вступает новый голос. — Сколько их повернутся против нас?
— Это мы знать не можем, — говорит Касл. — Может быть, это будет один человек. Или вовсе ни одного. Я просто предупреждаю вас: будьте осторожны. Вы всегда должны помнить, что эти гражданские — люди невинные и невооруженные. Их убивают за непослушание — только за то, что они высказывают свое мнение и хотят нормального к себе обращения. Они изголодались, они потеряли свои дома и семьи. Конечно же, вы сумеете установить с ними связь. У многих из вас тоже потерялись родственники. Они теперь разбросаны по всей стране, разве не так?
В толпе начинается ропот.
— Вы должны представить себе, что перед вами ваша мать. Или отец. Среди них ваши братья и сестры. Им больно, их угнетают. Мы должны помочь им, хотя бы немного. Это единственно верный путь. И мы сейчас их единственная надежда.
— А что там с нашими людьми? — Еще один человек поднимается со своего места. Ему где-то под пятьдесят, это крепкий, хорошо сложенный мужчина очень высокого роста. — Где гарантии, что мы вернем себе Уинстона и Брендана?
Касл опускает взгляд, правда, всего на секунду. Интересно, одна ли я сумела заметить, как в его глазах мелькнула и тут же упорхнула прочь острая боль?
— Никаких гарантий нет, друг мой. И никогда не было. Но мы постараемся сделать все возможное. Мы не сдаемся.
— Тогда что толку было брать в заложники того юнца? — возражает мужчина. — Почему бы просто не взять да убить его? Почему мы до сих пор держим его у себя? Он ничего хорошего для нас не делает, только ест нашу пищу и пользуется нашими благами!
Толпа раздражена, начинается какое-то безумие. Все какие-то злые и переполнены отрицательными эмоциями. Кричат тоже все одновременно и примерно одно и то же: «Убить его!», «Покажем Верховному!», «Надо сделать заявление!» и «Он заслуживает смерти!».
Неожиданно сердце у меня сжимается. Я начинаю часто дышать и понимаю, что мысль о том, что Уорнер мертв, меня совсем не радует.
И это меня страшит.
Я смотрю на Адама в надежде увидеть другую реакцию, но я сама не знаю, чего мне можно ожидать. Наверное, я глупая девчонка, потому что удивлена напряжением в его взгляде, нахмуренному лбу и резкой суровой линии рта. Глупо было ожидать чего-то другого от Адама, кроме неприкрытой ненависти. Конечно же, Адам ненавидит Уорнера. Конечно, это так.
Уорнер пытался убить его.
И он сам, разумеется, хочет, чтобы Уорнер умер.
Мне, наверное, сейчас будет плохо.
— Прошу вас! — кричит Касл. — Я понимаю, что все вы очень расстроены и сильно переживаете ситуацию! Завтра нам предстоит очень серьезный день, но мы не можем переносить всю свою агрессию на одного-единственного человека. Мы должны использовать ее, как топливо, в своей борьбе и при этом оставаться объединенными. Мы никому и ничему не должны позволить разъединить нас. Только не сейчас!
Шесть секунд полной тишины.
— Я не буду драться, пока он не умрет!
— Мы убьем его сегодня ночью!
— Пошли прямо сейчас!
Толпа бушует. Это гул рассерженных людей, настроенных крайне решительно. Их лица пугают, они кажутся разъяренными дикарями в своем безумстве. Я и подумать не могла, что в людях из «Омеги пойнт» таится столько негодования.
— ПРЕКРАТИТЬ! — Касл поднял над головой обе руки, взгляд его исторгает молнии. Все столы и стулья в зале тревожно задрожали, стуча ножками о пол. Люди начали испуганно переглядываться.
Они не в состоянии подорвать авторитет Касла. По крайней мере пока что.
— Наш заложник, — начинает Касл, — уже и не заложник вовсе.
Невероятно.
Этого не может быть.
Этого просто не может быть.
— Он приходил ко мне недавно, буквально сегодня вечером, — говорит Касл, — и попросил убежища в «Омеге пойнт».
Мой мозг отчаянно вопит, он протестует, он не хочет воспринимать те слова, которые только что произнес Касл.
Это не может быть правдой. Уорнер сказал, что хочет сбежать. Он сказал, что попробует найти путь к побегу.
Но люди из «Омеги пойнт», похоже, удивлены еще больше моего. Даже Адам, сидящий рядом со мной, весь трясется от гнева. Я даже боюсь посмотреть ему в лицо.
— ТИШИНА! ПРОШУ ТИШИНЫ! — Касл снова поднимает руку, на этот раз для того, чтобы этим жестом успокоить толпу.
Он говорит:
— Недавно мы выяснили, что у него тоже имеется дар. И он говорит, что хочет присоединиться к нам. Он будет драться с нами завтра, так он сказал мне сам. И добавил, что будет сражаться против своего отца и поможет нам разыскать Брендана и Уинстона.
Хаос
хаос
хаос
начинается во всем зале.
— Он врет!
— Докажите!
— Мы ему не верим!
— Он предал своих! Предаст и нас тоже!
— Я с ним вместе драться не буду!
— Я первый его убью!
Касл прищуривается, его глаза сверкают в свете флуоресцентных ламп, а руки двигаются высоко над головой, как венчики для взбивания яиц. Со столов поднимаются все ложки, чашки и миски и зависают в воздухе, предостерегая каждого, кто осмелится говорить, кричать или как-то по-другому выражать свое несогласие.
— Вы к нему не притронетесь, — спокойно говорит он. — Я дал себе клятву помогать всем тем, кто похож на нас. Не изменю я ей и сейчас. Вспомните самих себя! — выкрикивает он. — Вспомните тот день, когда каждый из вас обнаружил свой дар! Подумайте об одиночестве, об ужасе, охватившем вас тогда! Вспомните, как от вас отвернулись друзья и отказались семьи! Вы не думаете, что он может измениться полностью? А как же вам тогда удалось измениться, друзья мои? И вы еще осуждаете его! Вы судите такого же, как вы, просящего о помиловании! — Касл смотрит на них с отвращением. — Если он сделает что-то такое, что повредит кому-то из нас, если он хоть чем-нибудь нарушит верность нам — только тогда вы будете иметь право судить его. Но сначала мы должны предоставить ему шанс, разве я не прав? — Он уже не прячет свой гнев. — Он говорит, что поможет нам найти наших людей! Он говорит, что будет сражаться против своего отца! Он владеет ценной информацией, которая будет для нас очень полезна! Почему мы отказываемся предоставить ему возможность доказать правоту своих слов?! Он же просто девятнадцатилетний ребенок! И он один, а нас вон сколько!
Толпа притихла. Кое-где слышен шепот, до меня доносятся обрывки фраз и отдельные слова: «наивность», «смешно» и «он сделает так, что нас всех убьют!», но никто при этом открыто не высказывается, и мне становится немного легче. Я не верю в то, что чувствую прямо сейчас. Лучше было бы, если бы мне вообще было наплевать на то, что может случиться с Уорнером.
Лучше было бы, если б я тоже желала ему смерти. И не испытывала бы к нему никаких чувств.
Но я не могу. Не могу. Не могу.
— Откуда вам известно? — спрашивает кто-то. Это новый голос, спокойный, уравновешенный и достаточно разумный.
Этот голос принадлежит тому, кто сидит рядом со мной.
Адам поднимается со своего места. Нервно сглатывает. И продолжает:
— Откуда вам известно про его дар? Вы его уже тестировали?
И переводит взгляд на меня. Касл тоже смотрит на меня, причем так внимательно, будто одним взглядом пытается заставить меня заговорить саму. В этот момент я чувствую, будто уже вдохнула весь воздух, находящийся в этом зале, будто меня швырнули в бак с кипящей водой, будто у меня остановилось сердце и оно больше никогда не будет биться, и-я-молюсь-надеюсь-только-на-то-что-он-не-произнесет-тех-слов-которые-я-сейчас-услышу-но-он-их-произносит.
Конечно же, он их произносит.
— Да, — говорит Касл. — Нам известно, что он, как и вы, может дотрагиваться до Джульетты.

Глава 56

Я как будто уже полгода тщетно пытаюсь научиться дышать.
Мое состояние такое, будто я забыла, как нужно управлять мышцами тела и теперь заново переживаю все тошнотворные моменты в своей жизни. Я борюсь с занозами, пытаясь извлечь их все из своей собственной кожи. Ну как будто ты просыпаешься в один прекрасный день и понимаешь, что попал в ловушку — тебя заманили в кроличью нору, и ты свалился в бездонную пропасть, и какая-то блондинка в синеньком платьице постоянно спрашивает у тебя дорогу, а ты не можешь ей ответить, потому что и сам не знаешь. Ты все время пытаешься заговорить, но у тебя во рту завелись кучевые облака, и еще у меня создается впечатление, будто кто-то взял целый океан, наполнил его до предела тишиной и расплескал ее здесь, по всему залу.
Вот нечто подобное я ощущаю сейчас.
Никто ничего не говорит. И не шевелится. Все внимательно смотрят.
На меня.
На Адама.
На то, что Адам смотрит на меня.
Он широко раскрыл глаза, он часто моргает, на его лице попеременно отображаются смятение, гнев и боль, потом опять смущение, смущения тут больше всего, и еще осознание предательства. Наверное, и подозрения, и снова смущение, чуточку боли, а-я-задыхаюсь-и-открываю-рот-как-рыба-перед-самой-смертью.
Мне хочется, чтобы он заговорил. Чтобы по крайней мере он начал обвинять меня или требовать от меня хоть что-то, но он продолжает молчать, он только внимательно изучает меня, смотрит на меня, и я вижу, как огонь потухает в его глазах, а гнев сменяется болью, и я думаю, что он до сих пор не может поверить в услышанное. Наконец, он садится на свое место.
Он больше не смотрит на меня.
— Адам…
Он вскакивает. Вскакивает со скамьи и пулей вылетает из зала. Я поднимаюсь вслед за ним, бросаюсь вперед и слышу, как хаос возобновляется за моей спиной, толпу снова накрывает волна гнева, и я чуть не сбиваю его с ног. Я задыхаюсь, а он резко поворачивается и говорит:
— Я не могу понять. — В глазах его отражается такая боль, и при этом они такие синие и такие глубокие…
— Адам… я…
— Он дотрагивался до тебя. — Это не вопрос. Он старается не смотреть мне в глаза. Его очень смущает следующая его фраза. — Он касался твоей кожи.
Если бы только это! Если бы все было так просто. Если бы я могла избавиться от этих потоков в своей крови и выкинуть Уорнера из головы… Но почему я так смутилась?
— Джульетта…
— Да, — говорю я, с трудом шевеля губами. Ответ на его «не-вопрос» очень простой: да.
Адам касается своих губ рукой, смотрит вверх и издает какой-то странный звук, словно не верит мне.
— Когда?
Я рассказываю ему все.
Я говорю о том, когда это случилось, как все началось, я говорю, что на мне было одно из тех самых платьев, которое Уорнер постоянно заставлял меня надевать, как потом он пытался удержать меня, когда я хотела выпрыгнуть в окно, как он в порыве ухватился за мою ногу, и при этом с ним ничего не случилось.
Я рассказываю ему о том, что сама я решила, будто все это было просто плодом моего воображения, пока Уорнер снова не поймал нас двоих.
Я не стала уточнять, что Уорнер принялся объяснять мне, как он тосковал без меня, как он любит меня, и о том, что он поцеловал меня, причем поцеловал с дикой страстью и неуемной энергией. Я не стала говорить и о том, что потом притворилась, будто хочу ответить на чувства Уорнера, и потому мне удалось просунуть руку ему под китель, чтобы выхватить пистолет из его внутреннего кармана. Не стала я говорить и о том, что я сама была удивлена и даже шокирована, когда очутилась в его объятиях, и что я сразу же отбросила прочь эти странные ощущения, потому что я ненавидела Уорнера, потому что я была так перепугана, что он застрелит Адама, и мне захотелось сразу же убить его.
Все, что известно Адаму, так это то, что у меня почти что получилось застрелить Уорнера.
И вот теперь Адам часто моргает, переваривая те слова, которые слышит от меня, и ничего не знает о том, что я ему недоговариваю.
Я на самом деле настоящее чудовище.
— Я не хотела, чтобы ты об этом знал, — с трудом выдавливаю я. — Я подумала, что это только усложнит наши отношения — и это после всего того, что нам пришлось пережить, — я просто посчитала, что будет лучше все это проигнорировать, ну, я даже не знаю… — Я запуталась, и у меня кончились слова. — Глупо, конечно. Я повела себя не очень умно. Конечно, надо было все тебе сразу рассказать. Прости меня. Я виновата перед тобой. Но мне, конечно, не хотелось, чтобы все выяснилось вот таким способом.
Адам тяжело дышит, нервно потирает затылок, потом проводит рукой по голове и говорит:
— Я… я не понимаю… то есть уже стало известно, почему он может дотрагиваться до тебя? Это тот же случай, что и со мной? Значит, он может делать то же самое, что и я? Я не… Бог мой, Джульетта, и ты столько времени проводила наедине с ним…
— Ничего же не случилось, — отвечаю я. — Я просто разговаривала с ним, и он не пытался до меня дотронуться. И я понятия не имею, почему он вообще может ко мне прикасаться. Да и никто, наверное, этого не знает. Они с Каслом еще не начали проверку.
Адам вздыхает, проводит ладонью по лицу и говорит, причем так тихо, что только я могу услышать его.
— Не знаю, почему это вообще меня так сильно удивляет. У нас с ним одна и та же чертова ДНК. — Он еле слышно чертыхается. Потом еще раз. — У меня передышка вообще когда-нибудь предвидится? — спрашивает он куда-то в пространство уже более громко. — Наступит ли такое время, когда мне в лицо не полетит очередной сюрпризик? Боже мой, похоже, это безумие никогда не закончится.
Мне хочется сказать ему, что он скорее всего прав. Это не закончится никогда.
— Джульетта.
Я застываю на месте от звука этого голоса.
Я зажмуриваюсь, да так сильно, словно отказываясь верить собственным ушам. Уорнер не может оказаться здесь. Конечно, его тут нет. Это невозможно, у него нет ни шанса очутиться тут рядом с нами. И тут я вспоминаю все. Касл только что говорил, что он больше у нас не заложник.
Значит, это Касл выпустил его из комнаты.
Нет.
Только не это.
Этого не может быть. Уорнер не стоит здесь рядом со мной и Адамом. Нет, только не это, только не еще раз! И все это после тех кошмаров, которые нам пришлось пережить…
…но Адам смотрит куда-то мне за спину, смотрит на того, кто там стоит, кого я тщетно хочу проигнорировать, и я все еще не осмеливаюсь поднять взгляд. Я не хочу видеть всего того, что должно произойти прямо сейчас.
— Какого черта ты тут делаешь? — доносится до меня злобный и едкий, как кислота, голос Адама.
— Как приятно снова видеть тебя, Кент. — Я почти «слышу», как улыбается Уорнер. — Надо наверстывать упущенное. Особенно если учесть недавние открытия. Я ведь и понятия не имел, что у нас с тобой столько общего.
«Ты действительно ничего не понимаешь», — так и хочется произнести мне вслух, но я молчу.
— Ты дерьмо вонючее, — негромко и размеренно произносит Адам.
— Фу, какой омерзительный язык! — осуждающе качает головой Уорнер. — Только те, у кого не хватает словарного запаса и кто не может выразиться интеллигентно, прибегают к подобным словечкам. — Пауза. — Это все из-за того, что ты боишься меня, да, Кент? Я заставляю тебя так сильно нервничать? — Он смеется. — Похоже, ты очень стараешься держать себя в руках.
— Я убью тебя… — Адам бросается вперед, чтобы ухватить Уорнера за горло, и в этот же миг между ними встревает неизвестно откуда взявшийся Кенджи. Он отталкивает их в разные стороны, и на его лице отображаются крайнее недовольство и даже отвращение.
— Какого черта вы тут устраиваете?! — Глаза его гневно сверкают. — Я не знаю, заметили ли вы, но на всякий случай напомню, что вы стоите прямо в дверях и уже успели напугать своим поведением маленьких детей. Кент, я должен попросить тебя немедленно успокоиться. — Адам пытается что-то сказать, но Кенджи не дает ему вставить и слово. — Послушай, я не знаю, что Уорнер забыл здесь, но и не собираюсь даже строить какие-либо догадки. Это не моего ума дело, здесь хозяйничает Касл, и надо уважать его. А тебе не стоит каждый раз убивать людей только потому, что тебе это приспичило.
— Но ведь этот парень уже один раз пытался замучить меня до смерти! — кричит Адам. — И тебя избил до потери сознания, между прочим! И теперь мне придется жить бок о бок с этим типом? И вместе сражаться? Притворяться, что все у нас отлично? Касл, похоже, совсем спятил…
— Касл знает, что делает! — огрызается Кенджи. — Тебе совсем не обязательно иметь свое мнение на этот счет. И придется уступить его точке зрения.
Адам в ярости вскидывает руки.
— Не могу поверить. Это какая-то шутка! Кто так делает? Кто относится к заложникам так, как будто им здесь должен быть предоставлен приют? — Он кричит во весь голос и не собирается успокаиваться. — Он ведь теперь может вернуться и рассказать об этом месте все вплоть до мельчайших подробностей… Он же выдаст буквально все, в том числе и наше месторасположение!
— Это невозможно, — вступает Уорнер. — Я понятия не имею, где мы находимся.
Адам стремительно поворачивается к Уорнеру, и мне приходится совершить такое же молниеносное движение, чтобы успевать следить за развитием событий. Адам кричит, он что-то пытается доказать, и мне кажется, что он готов в любую секунду напасть на Уорнера, и Кенджи старается его утихомирить, но я не могу разобрать слов и уже плохо понимаю, что происходит вокруг. Кровь стучит у меня в висках, но взгляд мой застыл, и я даже не моргаю, потому что на меня смотрит Уорнер. Он смотрит только на меня, его взгляд сосредоточен и так напряжен, так глубок, что у меня сжимается сердце и я не могу даже пошевельнуться.
Грудь Уорнера вздымается и опускается, причем достаточно мощно, потому что я это вижу даже со своего места. Он не обращает никакого внимания на суматоху и движение возле себя. Ни на взбудораженную толпу у дверей столовой, ни на разъяренного Адама, готового утрамбовать его в пол. Он не переместился за время разговора ни на сантиметр. Сам он не отведет взгляда первым, и я понимаю, что должна сделать это сама.
Я отворачиваюсь.
Кенджи орет на Адама, чтобы тот затих, и добавляет еще что-то, что до меня не доходит. Я хватаю Адама за руку, пытаюсь улыбнуться ему, и он на секунду останавливается.
— Пошли отсюда, — говорю я. — Пошли назад. Касл еще не закончил, а нам надо знать все, что он хотел сказать.
Адам делает попытку контролировать себя. Он набирает в легкие побольше воздуха. Быстро кивает мне и позволяет увести себя в столовую. Я заставляю себя сосредоточиться на Адаме и стараюсь не замечать более присутствия здесь Уорнера.
Но Уорнеру, похоже, мой план не нравится.
Он стоит перед нами, преграждая путь, и мне приходится смотреть на него, хотя я и дала себе слово больше не делать этого. И сейчас я вижу в его взгляде нечто такое, чего там не было раньше.
Боль.
— Посторонись! — рявкает на него Адам, но Уорнер его как будто и не слышит.
Он продолжает смотреть на меня. Он смотрит на мою руку, которой я ухватилась за руку Адама возле локтя, и агония в его глазах убивает меня. У меня слабеют колени, я не могу произнести ни слова, да мне и нечего сказать ему. Я бы ничего не сказала, даже если бы ко мне и вернулся дар речи. И в этот миг он произносит мое имя. Потом еще раз. Он говорит:
— Джульетта…
— Прочь! — рычит Адам. На этот раз он теряет терпение и толкает Уорнера с такой силой, что тот должен был бы рухнуть на пол. Только дело в том, что Уорнер не падает. Он отступает назад, всего на полшага, но это движение словно зажигает что-то внутри его, какой-то дремлющий гнев, который тут же пробуждается. И вот уже Уорнер готов сам рвануться вперед, чтобы сразить противника, а я не знаю, что нужно сделать, чтобы остановить его. Я судорожно пытаюсь что-то предпринять, но поступаю почему-то крайне глупо.
Я встаю между ними.
Адам сгребает меня в охапку и оттаскивает назад, но я уже упираюсь ладонью в грудь Уорнера, и-я-не-знаю-о-чем-я-думаю-вернее-я-не-думаю-ни-о-чем-и-в-этом-заключается-вся-проблема. Я на долю секунды очутилась между двумя братьями, которые готовы расправиться друг с другом, но остановить их суждено не мне.
Все решает Кенджи.
Он хватает обоих парней за руки и пытается растащить их, но в это мгновение из его горла раздается пронзительный крик боли и ужаса, который я не могу слышать и который я готова вырвать из собственного черепа.
Он падает.
Вот он уже на полу.
Он задыхается, хватает ртом воздух, извивается и корчится, потом в изнеможении затихает. Он еле дышит, и вот он замирает, и мне кажется, что я издаю отчаянный вопль. Я трогаю и трогаю свои губы, чтобы понять, откуда исходит такой страшный звук, а сама я уже стою на коленях. Я пытаюсь встряхнуть его, чтобы пробудить, но он не шевелится, он не реагирует, и я никак не могу понять, что же с ним все-таки произошло.

И я не знаю, жив ли Кенджи вообще.

Глава 57

Вполне определенно крик издаю я.
Чьи-то руки поднимают меня с пола, и я слышу какие-то голоса и звуки, которые я даже не стараюсь распознать, и все, что я знаю, — это то, что такое не может случиться по крайней мере с моим прикольным и таким неординарным другом, который прячет свои тайны за улыбками. Я вырываюсь из чьих-то рук, пытающихся удержать меня, и не вижу ничего вокруг. Я врываюсь в столовую, и сотня размытых лиц сливается в одно пятно где-то на заднем фоне, потому что тот, кого я хочу увидеть сейчас, носит темно-синий блейзер, а на голове у него куча дредов, связанных в хвост.
— Касл! — визжу я, не в силах остановиться. Наверное, во время этой неразберихи я упала на пол, хотя я не уверена в этом. Просто у меня начинают болеть колени, но сейчас мне все равно, совершенно все равно, абсолютно все равно. — Касл! Там Кенджи… он… пожалуйста…
Никогда еще не видела Касла бегущим.
Он стремглав проносится через зал столовой на какой-то нечеловеческой скорости мимо меня прямо в коридор. Все в зале вскакивают со своих мест. Их тоже охватывает безумие, они кричат и шумят, а я выбегаю вслед за Каслом в коридор и нахожу Кенджи на прежнем месте. Он все еще безжизненно лежит на полу. И по-прежнему не шевелится, и даже не сдвинулся с места.
Ни на сантиметр.
— Где девушки? — кричит Касл. — Кто-нибудь, скорее приведите сюда девушек! — Он бережно берет в руки голову Кенджи, пытается сгрести в объятия сразу все его громоздкое тело. Я никогда еще не видела его в таком состоянии, даже когда он говорил о наших заложниках или о том, что Андерсон делает с гражданским населением. Я оглядываюсь по сторонам и вижу, что нас окружили жители «Омеги пойнт». На их лицах выражение сильнейшей боли, многие уже плачут, цепляются друг за друга, и я начинаю осознавать, что никогда до конца не понимала Кенджи. Я и не знала, что у него такой громадный авторитет. Я и подумать не могла, как много он значит для всех этих людей.
Как сильно они его любят.
Я часто моргаю, а Адам и еще полсотни человек пытаются помочь Каслу перенести Кенджи, и теперь все они куда-то бегут, они полны надежды, хотя ее, может быть, уже и нет вовсе, и кто-то говорит:
— Они направляются в медицинский сектор! Ему там уже готовят место!
И снова начинается какое-то паническое бегство, все мчатся вперед, сминая друг друга, стараются выяснить, что же тут случилось и как это произошло. При этом никто не смотрит на меня, никто не осмеливается встретиться со мной взглядом, и я потихоньку ретируюсь, я незаметно ухожу из коридора, скрываюсь за углом и растворяюсь в темноте. Я чувствую на губах соленый привкус слез, я считаю каждую слезинку, потому что сама никак не могу сообразить, а что же все-таки произошло и как это могло случиться. Как вообще такое возможно, ведь я же не дотрагивалась до него, я не могла дотрагиваться до него — нет-нет-нет — и вдруг я застываю на месте. Мои руки превращаются в ледяные сосульки. И до меня доходит:
на них нет перчаток.
Я забыла надеть перчатки. Я очень торопилась, спешила на собрание и просто выпрыгнула из душевой, забыв про перчатки. Но мне сейчас все кажется нереальным, мне кажется, что такое невозможно. Неужели я это натворила?! Неужели я забылась, неужели это я должна теперь отвечать за загубленную жизнь, но-я-не-могу-не-могу-не-могу-понять-как…
… я падаю на пол.
— Джульетта!
Я смотрю вверх. И тут же одним прыжком принимаю вертикальное положение.
— Держись от меня подальше, — говорю я. Меня трясет. Я пытаюсь избавиться от слез, но я вся сжимаюсь, словно пытаюсь уйти в себя, потому что сейчас я думаю о том, что, да, наверное, все вот так и бывает. Видимо, я должна понести самое последнее в своей жизни наказание. Я заслуживаю эту боль, я заслуживаю суровую кару, я убила одного из своих немногочисленных друзей в этом мире, и мне хочется съежиться, уменьшиться до предела и вообще исчезнуть навсегда. — Уходи прочь…
— Джульетта, прошу тебя… — повторяет Уорнер, приближаясь ко мне. Его лицо остается пока что в тени. В этом месте коридор плохо освещается, и я сама не знаю, куда он ведет. Мне сейчас известно только одно — я не хочу оставаться наедине с Уорнером.
Только не теперь. И никогда в дальнейшем.
— Я сказала: уходи. — Голос у меня дрожит. — Я не хочу с тобой разговаривать. Пожалуйста, оставь меня в покое!
— Но я не могу бросить тебя здесь вот так! — говорит он. — Тем более когда ты плачешь!
— Может быть, тебе просто не понять моих переживаний! — огрызаюсь я. — Тебе, наверное, это не дано, потому что для тебя убивать людей — нормальное дело!
Он тяжело дышит. И слишком быстро.
— О чем ты? — удивляется Уорнер.
— Я говорю о Кенджи! — взрываюсь я. — Это все из-за меня! Это я во всем виновата! Ведь вы с Адамом из-за меня начали эту драку, а Кенджи бросился разнимать вас, значит, я всему виной. — Голос у меня срывается. — Я виновата в том, что он умер!
Уорнер широко раскрывает глаза от удивления.
— Не смеши меня. Он не умер.
Но я уже в истерике.
Я рыдаю и, всхлипывая, сетую на то, что я натворила, и теперь он уже умер, неужели это непонятно? Я бормочу все это Уорнеру, что, дескать, он точно не шевелился, когда я к нему подходила, и это именно я убила его, а Уорнер при всем этом хранит полное молчание. Он не произносит ни звука, а я начинаю швырять в его сторону жуткие оскорбления и обвиняю его в том, что он совершенно бессердечное существо и ему не понять, что такое горе. Я даже не соображаю, что он уже сгреб меня в свои объятия, пока не осознаю, что моя голова покоится на его груди. Но я не в силах сопротивляться. Я уже ничего не имею против этого. Наоборот, я льну к нему, мне так не хватает сейчас простого человеческого тепла. Мне не хватает крепких рук, которые могли бы обнять меня и прижать покрепче к надежному телу. И только теперь я начинаю верить в удивительную целительную силу сердечных объятий.
Как же мне прежде не хватало всего этого!
Он просто прижимает меня к себе. Он гладит меня по голове, его ладонь опускается по моей спине, и я слышу, как бьется его сердце — быстро-быстро, — и мне кажется, что такой бешеный ритм никак не может принадлежать человеческому сердцу.
Он крепко обнимает меня и говорит:
— Ты не убивала его, любовь моя.
— Может быть, ты просто не видел того, что видела я.
— Ты все неправильно поняла. Ты вообще ничего не делала для того, чтобы причинить ему боль.
Я отрицательно мотаю головой, не отрывая ее от его груди.
— О чем ты говоришь?
— Это была не ты. Я знаю, что это сделала не ты.
Я резко отстраняюсь от него и заглядываю ему в глаза.
— Откуда тебе это известно?
— Известно, — кивает он. — Не ты все это сделала с Кенджи. Это был я.

Глава 58

— Что?!
— Он не умер, — повторяет Уорнер, — хотя и серьезно пострадал. Но как мне кажется, они сумеют его вылечить.
— Что?.. — Меня охватывает паника, всю сразу, целиком и полностью. — О чем это ты?..
— Прошу тебя, — обращается ко мне Уорнер, — присядь. Я все сейчас объясню. — Он устраивается на полу и похлопывает по месту рядом с собой. Я не знаю, что еще я могу сделать, потому что ноги мои подкашиваются и стоять я уже больше не могу.
Поэтому я мягко оседаю на пол. Мы прислоняемся к стене спинами, его правый бок и мой левый находятся на расстоянии в паре сантиметров один от другого.
Проходит одна секунда
вторая
третья.
— Я не хотел верить Каслу, когда он заявил мне, что у меня, возможно, имеется… дар, — начинает Уорнер. Он говорит так тихо, что мне приходится напрягать слух, хотя мы сидим рядом, почти вплотную. — Я даже подумал о том, что он умышленно пытается свести меня с ума. — Он еле слышно вздыхает. — Но доля разумного в этом высказывании присутствовала, если я задумался над его словами. Касл рассказал мне и про Кента тоже. О том, что он может дотрагиваться до тебя, и о том, как потом они выяснили, почему это происходит. Я даже почти уверовал в то, что у меня, наверное, тоже имеется подобная способность. Такая же жалкая и никчемная. — Он смеется. — Мне очень не хотелось верить в это, представляешь?
— Такая способность может пригодиться, — слышу я свой собственный голос.
— Неужели? — Он поворачивается, чтобы посмотреть мне в глаза. Наши плечи почти соприкасаются. — Скажи мне, любовь моя, что он может сделать?
— Он может нейтрализовать способности других людей.
— Это верно, — подтверждает он, — но как это может ему помочь? Как может пригодиться умение нейтрализовать дар своих же товарищей? Абсурд какой-то. Это напрасная трата времени и сил. И в этой войне такой талант не пригодится.
Мне неприятно все это слушать, но я решаю попросту проигнорировать его слова и перейти к делу:
— Какое отношение имеет все это к Кенджи?
Он снова отворачивается от меня, но когда начинает говорить, голос его становится мягче:
— Ты поверила бы мне, если б я сказал, что прямо сейчас чувствую твою энергию? Что я ощущаю буквально ее вес и тембр?
Я молча смотрю на него, изучаю черты его лица и, полагаясь на искренние нотки в его голосе, говорю:
— Да. Наверное, поверила бы.
Уорнер улыбается, но так, будто мои слова заставили его взгрустнуть.
— Я чувствую, — говорит он, вздохнув, — все эмоции, которые ты переживаешь. А поскольку я тебя хорошо знаю, я могу связать их с обстоятельствами, в которых ты пребываешь. Я понимаю страх, который ты сейчас испытываешь, но он не относится ко мне, а скорее направлен на саму тебя. Ты очень остро реагируешь на то, что, по твоему мнению, ты сотворила с Кенджи. Я чувствую твое сомнение — ты не слишком веришь в то, что ты вовсе не виновата в случившемся. Я хорошо чувствую и твою грусть, и горечь утраты.
— Ты правда все это можешь чувствовать? — спрашиваю я.
Он кивает, не смотря на меня.
— Никогда бы не подумала, что такое вообще возможно, — признаюсь я.
— Я и сам когда-то так считал. Я тоже не представлял себе ничего подобного, — говорит он. — Правда, не очень долго. Скорее мне представлялось вполне нормальным остро чувствовать человеческие эмоции. Но я думал, что, наверное, я просто обладаю повышенной чувствительностью, а так ничего особенного в этом нет. Но это здорово повлияло на выбор моего отца и то, что именно мне он поручил руководить Сектором 45, — говорит он. — Я обладал необъяснимыми способностями. Например, я точно мог угадать, прячет ли от меня человек что-нибудь или нет. Я безошибочно определял, кто из присутствующих людей испытывает острое чувство вины. Или, что самое важное, кто врет. — Пауза. — Вот это и решило мою судьбу. А еще и тот факт, что я никогда не страшился последствий своих открытий.
Но только когда Касл сказал, что я действительно могу обладать неким талантом, я начал задумываться и анализировать свое восприятие действительности. Тогда я чуть умом не тронулся. — Он мотает головой для убедительности. — Я все время думал и думал, изобретая разные методы, чтобы доказать или опровергнуть его теорию. Но даже тогда я предпочел отмести прочь все его предположения. И хотя сейчас мне немного жаль, что все произошло именно так, то есть что Кенджи сглупил и влез между нами, я все же считаю, что этот случай решил очень многое. Теперь наконец-то у меня есть доказательство правоты Касла. Оказывается, я заблуждался. А он — нет.
— Что ты имеешь в виду?
— Я забрал твою энергию, — говорит он. — А ведь я раньше не знал, что способен на такое. Я очень остро и ярко чувствовал ее, когда мы все четверо объединились, так сказать. Адам оказался вне доступа, до него я так и не сумел добраться. Между прочим, как раз это и объясняет тот факт, что я никогда не подозревал его в потенциальном предательстве и считал преданным нашему делу солдатом. Его эмоции оставались для меня скрытыми, заблокированными, что ли. Я был достаточно наивным и решил, что этот человек ведет себя как робот. Я искренне считал, что он просто не способен на проявление чувств и не имеет собственных личных интересов. Он как будто ускользал от меня и моего чутья, и в этом заключалась моя главная ошибка. Я слишком доверился самому себе и даже подумать не мог о том, что моя отработанная система может давать сбой.
Мне так и хочется сказать ему, что получается так, что способности Адама все же не настолько уж и никчемные…
Но я молчу.
— Что же касается Кенджи… — начинает Уорнер, потирая лоб и ухмыляясь каким-то своим мыслям. — Кенджи был… слишком уж умным и хитрым. Гораздо умнее, чем я его считал. Как выяснилось, как раз это и было частью его тактики. Кенджи, — продолжает он, шумно выдыхая, — постарался делать все так, чтобы казаться явной угрозой. Он никогда не осторожничал. Этот тип, — качает головой Уорнер, — вечно ввязывался в какие-то истории. То он шумно и привлекая всеобщее внимание, требовал добавки в столовой, то затевал потасовки с другими солдатами, то нарушал комендантский час. Он всячески старался выделиться, причем не с самой выгодной стороны. В результате я относился к нему как к разгильдяю и пустышке, но не более того. Конечно, я замечал и то, что он явно отличался от всех остальных, но я приписывал это его вспыльчивости и скандальному характеру, считая, что этот парень просто не в состоянии выполнять все правила и требования, которые ему предъявляются. Я махнул на него рукой. Для меня это был солдат-неудачник, который никогда не добьется повышения. Ну, другими словами такой, на кого жалко тратить свое время. — Он качает головой и вскидывает брови. — Это было гениально, — признается Уорнер, явно пораженный умом своего бывшего подчиненного. — Здорово придумано. Единственной его ошибкой было то, — добавляет он после секундного размышления, — что он открыто проявлял свое положительное отношение к Кенту. И эта оплошность чуть не стоила ему жизни.
— И что же дальше? Ты решил сегодня покончить с ним? — Я все еще ничего не понимаю и только пытаюсь снова напомнить ему о сути нашего разговора. — Значит, ты умышленно покалечил его?
— Нет, это получилось случайно. — Уорнер отчаянно мотает головой. — Я и сам не понял, что я делаю. Сначала не понял. До сих пор я просто ощущал энергию. Я никогда не думал, что смогу брать ее. Но я просто дотронулся до тебя и сразу же коснулся твоей энергии. Так много адреналина скопилось в нашей маленькой группе из четырех человек, что твоя энергия буквально направилась ко мне. И тут же Кенджи схватил меня за руку. А мы с тобой в то мгновение были, так сказать, соединены. И я… каким-то образом перенаправил твою энергию, твою силу, на него. Это получилось неумышленно, но я почувствовал, что все произошло именно так. Я ощутил поток твоей энергии, ворвавшийся в меня. А потом с той же силой он вырвался прочь из меня. — Он поднимает взгляд и смотрит мне прямо в глаза. — Это было самое необычное ощущение, которое я только могу вспомнить за всю свою жизнь.
Если бы я сейчас стояла, то наверняка бы свалилась на пол.
— Значит, ты можешь… ты можешь забирать силу у других людей? — спрашиваю я.
— Очевидно, да.
— И ты точно не причинял Кенджи боль умышленно?
Уорнер смеется и смотрит на меня так, будто я только что рассказала ему что-то весьма забавное.
— Если бы я хотел убить его, то так бы и поступил. И мне для этого не потребовалось бы разрабатывать такой сложный план. Меня никогда не интересовали драматические постановки, — говорит он. — Если мне нужно с кем-то разобраться, мне, как правило, вполне хватает собственных рук.
Я сражена и сейчас не в состоянии произнести ни слова.
— Меня это изумило, — продолжает Уорнер. — Как ты умудряешься хранить внутри себя такой громадный запас энергии и не ищешь способов высвобождать ее излишек? Я едва смог справиться с ней. Переход энергии из моего тела в Кенджи был не только моментальным, он еще оказался и необходимым. Я не смог бы долго выдержать такой натиск.
— А я при этом никак не могу причинить тебе боль? — Я в удивлении продолжаю часто моргать и смотреть на него. — Вообще никак? Моя сила просто входит в тебя? Ты ее впитываешь — и все?
Он кивает.
— Хочешь посмотреть?
И-я-говорю-ему-«да»-кивком-головы-взглядом-и-губами-и-никогда-я-еще-не-была-настолько-испугана-и-возбуждена-за-всю-свою-жизнь.
— Что мне нужно для этого сделать? — спрашиваю я.
— Ничего, — тихо отвечает он. — Просто дотронься до меня.
Мое-сердце-бьется-стучит-колотится-содрогая-все-мое-тело-и-я-изо-всех-сил-стараюсь-сосредоточиться. Пытаюсь сохранять хладнокровие. «Все будет хорошо», — говорю я сама себе. Все будет хорошо. Это только эксперимент. И не стоит так волноваться из-за того, что просто придется к кому-то прикоснуться. Я повторяю это снова и снова.
Но я все равно ужасно волнуюсь.
Он протягивает свою руку, не защищенную тканью.
Я беру ее.
Я жду ощущений, может быть, слабости, уменьшения энергии, какого-то знака, по которому можно было бы определить, что переход энергии из моего тела все же совершается, но я не чувствую ровным счетом ничего. Никаких перемен. Но одновременно я наблюдаю за лицом Уорнера. Он закрывает глаза и тоже пытается сосредоточиться. Потом я чувствую, как его рука сильнее сжимает мою, и вот он начинает задыхаться.
Он резко открывает глаза, а его свободная рука буквально проходит через пол.
Я в панике отдергиваю свою ладонь, отскакиваю в сторону, пряча руки за спину. Наверное, у меня начинаются галлюцинации. Скорее всего это обман зрения, потому что я наблюдаю самую настоящую дыру в полу рядом с тем местом, где сидит Уорнер. Наверное, мне просто почудилось, что его свободная рука, прижатая ладонью, ушла под землю. И вообще все это мне показалось. Все. Я сплю, и это мне снится. Но очень скоро я проснусь, и все будет по-старому. Да, наверное, все так и произойдет.
— Не бойся…
— К-как… — запинаясь, начинаю я. — Как т-ты это сделал?
— Не надо пугаться, любовь моя, все в порядке. Я обещаю. И кстати, для меня это тоже открытие…
— Но… моя сила… Она… ты не чувствуешь боли?
Он отрицательно мотает головой:
— Наоборот. Я чувствую самый невероятный прилив адреналина. Я такого еще не испытывал. И еще немножко кружится голова, но это приятно, — говорит он и тут же смеется. Улыбается каким-то своим мыслям. Опускает голову, пряча лицо в ладони. Потом смотрит на меня. — Может быть, повторим?
— Нет, — поспешно отвечаю я.
Он довольно ухмыляется:
— Ты уверена?
— Я не могу… я до сих пор не могу поверить в то, что ты в состоянии просто так дотронуться до меня. И все это происходит на самом деле. То есть… — Я мотаю головой, пытаясь поскорее прийти в себя. — Тут точно нет никакого подвоха? Ты ничего не подстроил? Ты хочешь сказать, что ты коснулся меня о, как я вижу, еще и понравилось? То есть ты получаешь удовольствие от того, что прикасаешься ко мне?
Он смотрит на меня и часто моргает, как будто никак не может сообразить, какие слова нужно подобрать, чтобы ответить на эти вопросы.
— Ну?
— Да, — почти беззвучно произносит он.
— Что именно «да»?
Только теперь я слышу, как тяжело бьется его сердце. Я действительно слышу его в наступившей тишине.
— Да, — повторяет он. — Мне это нравится.
Но такое ведь невозможно!
— Тебе никогда больше не следует бояться дотрагиваться до меня, — говорит он. — Мне это только придает сил.
Мне хочется рассмеяться истошным, тоненьким, бредовым смехом, который может означать только одно: человек навсегда распрощался со своим рассудком. Это потому, что наш мир, оказывается, обладает жутким и невообразимым чувством юмора. Он просто смеется надо мной. И за мой счет. Он делает мою жизнь все более сложной с каждым днем. И все мои планы непременно рушатся, а выбор делать становится все трудней. В результате я начинаю путаться. Я перестаю что-либо понимать.
Я не могу дотронуться до парня, которого люблю.
Но зато я могу использовать мое прикосновение как усилитель энергии для парня, который пытался убить моего возлюбленного.
«Совершенно не смешно!» — хочется мне сказать этому странному миру.
— Уорнер, — до меня вдруг внезапно доходит, что он обязан сейчас сделать, — тебе придется обо всем этом рассказать Каслу.
— С какой стати?
— Потому что он должен обо всем узнать! Это объяснит состояние Кенджи, и это может завтра помочь нам! Ты же будешь сражаться вместе с нами, и это твое свойство может оказаться полезным…
Уорнер хохочет.
Он смеется и смеется и никак не может остановиться. Глаза его сияют, сверкают в приглушенном свете коридора. Он смеется до исступления, пока не изматывается до предела. Наконец он вздыхает, и смех переходит в добродушную улыбку. Потом он ухмыляется, глядя на меня, потом эта ухмылка уже начинает относиться к каким-то его личным переживаниям. Но вот его взгляд падает на мою руку, ту, которая безвольно лежит у меня на колене. Он колеблется, но всего лишь мгновение, после чего его пальцы гладят нежную кожу на моих костяшках.
У меня останавливается дыхание.
Я теряю дар речи.
Я не в силах пошевелиться.
Он тоже не предпринимает никаких действий, как будто ждет, уберу ли я сейчас руку. И я понимаю, что должна, конечно, именно так я и должна поступить, но я ее почему-то не убираю. Тогда он берет ее в свои руки и начинает пристально изучать. Осторожно проводит пальцем по линиям на моей ладони, по сгибам суставов. Задерживается на чувствительном месте между большим и указательным пальцами. Его прикосновение такое нежное, такое аккуратное, что даже больно становится. Реально больно. Нет, это слишком серьезное испытание для моего сердца. Боюсь, оно может попросту не выдержать его.
Я довольно неловко отдергиваю руку и при этом густо краснею. Сердце у меня уже бешено колотится.
Но Уорнер не вздрагивает. И не поднимает на меня взгляда. Он даже не удивлен. Он продолжает смотреть на свои вдруг опустевшие руки и говорит:
— Дело в том, — его голос кажется мне странным, хотя он и достаточно мягкий, — что Касл даже больше, чем просто оптимист-дурачок. Он слишком уж усердствует в своем желании приютить здесь всех желающих. Когда-нибудь это приведет к обратным результатам. Ну хотя бы потому, что угодить всем невозможно. — Пауза. — Он идеальный пример человека, который не знает правил своей собственной игры. Он слишком много доверяет своему сердцу и целиком и полностью отдает себя понятиям надежды и мира во всем мире. Это вряд ли пойдет ему на пользу. — Он вздыхает. — Напротив, это как раз и станет его концом. В этом я абсолютно уверен. А вот в тебе определенно что-то есть, — продолжает он. — В том, как именно ты рассматриваешь надежду на будущее. — Он качает головой. — Это и наивно, и умилительно одновременно. Тебе хочется верить всем людям, когда они начинают говорить вроде бы правильные вещи. И ты предпочитаешь доброту всегда и во всем. — Он чуть заметно улыбается. Смотрит на меня. — Это так трогательно.
Я начинаю чувствовать себя самой настоящей идиоткой.
— Значит, ты не будешь завтра драться вместе с нами.
Теперь Уорнер улыбается в открытую, взгляд его потеплел.
— Я собираюсь бежать.
— Бежать, — машинально повторяю я, чуть не онемев от неожиданности.
— Мне здесь не место.
Я мотаю головой, пытаясь что-то сообразить.
— Я ничего не понимаю — как ты можешь бежать? Ты же сам сказал Каслу, что будешь сражаться завтра вместе с нами — а он в курсе, что ты собираешься удрать? Кто-нибудь еще об этом знает? — спрашиваю я, вглядываясь в его лицо. — Что ты задумал? И что собираешься делать?
Но он не отвечает.
— Что ты задумал, Уорнер…
— Джульетта, — шепчет он, и в его глазах мелькает тревога. Он что-то должен сказать мне. — Мне нужно попросить тебя кое о чем…
Но к нам по коридору кто-то стремительно несется.
И зовет меня по имени.

Это Адам.

Глава 59

Я вскакиваю со своего места как ненормальная, бросив Уорнеру напоследок, что я сейчас же вернусь.
Я ясно попросила его никуда отсюда не уходить. Да, я сказала, что обязательно вернусь как можно быстрее, но ответа я от него ждать не стала.
Вот почему я бегу со всех ног по освещенному коридору и чуть не врезаюсь на всем ходу в Адама. Он останавливает меня и привлекает к себе, плотно прижимая к груди. Он чем-то взволнован и, как всегда, забывает о том, что не должен касаться меня.
— Ты в порядке? — спрашивает он и тут же добавляет: — Ну прости меня. — И еще: — Я везде тебя искал, думал, ты обязательно пойдешь в медицинский отсек. — И заканчивает: — Твоей вины в случившемся нет. Я надеюсь, тебе это уже и самой хорошо известно…
Эта информация, особенно последние слова, ударяет меня прямо по лицу, бьет по макушке, потом в спину. Я понимаю, что именно он для меня значит, как заботится обо мне и насколько сильно я его люблю. Когда я нахожусь рядом с ним, вот как сейчас, я с болью вспоминаю обо всем хорошем, что я отвергла и от чего добровольно согласилась уйти навсегда. Я набираю в легкие побольше воздуха и спрашиваю:
— Адам, как там Кенджи? Все в порядке?
— Он еще не пришел в себя, — отвечает он. — Но Сара и Соня уверены в том, что он обязательно поправится. Они будут дежурить возле него всю ночь, чтобы подстраховаться. — Пауза. — Никто толком так и не понял, что случилось, — говорит он. — Но ты тут ни при чем. — Он смотрит мне прямо в глаза. — И тебе это тоже известно, так ведь? Ты же до него даже не дотрагивалась. И я это точно помню.
Я открываю рот не раз и не два, чтобы сказать: «Это был Уорнер. Он это сделал. Это он искалечил Кенджи, ты должен пойти за ним и схватить его. Он все врет, он врет всем вам! Завтра он сбежит от вас!» Но я ничего подобного не говорю вслух, сама не понимая почему.
Я не понимаю, с какой стати я начала его защищать.
Мне кажется, я все же боюсь произнести вслух эти слова, боюсь, что они от этого могут стать правдой, воплотиться в жизнь. Я же не знаю на самом деле, хочет ли Уорнер действительно покинуть «Омегу пойнт» и сбежать завтра, воспользовавшись сложившейся ситуацией. Я не знаю, как такое вообще возможно будет осуществить. И я не уверена в том, что могу рассказать кому-либо о способности Уорнера. Во всяком случае, мне не хотелось бы объяснять Адаму, что, пока он и все остальные жители «Омеги пойнт» переживали за Кенджи и толпились в медицинском отсеке, я тайком ото всех пряталась в полутемном коридоре вместе с Уорнером — нашим врагом и заложником, — держа его за руку и проверяя его новоявленный дар.
Но почему я так смущена?
Почему мои отношения с Уорнером неизменно вызывают у меня глубокое чувство собственной вины? Каждый раз, когда я провожу время в его компании или просто беседую с ним, мне начинает казаться, что я совершаю самое настоящее предательство. Как будто я предала Адама, хотя по большому счету мы уже не можем считаться парой вполне официально. Но сердце мое до сих пор принадлежит Адаму, я привязана к нему, и мне хочется сгладить его боль, которую я ему доставила. Я не хочу быть причиной его страданий, которые отражаются в его глазах. Больше это не повторится. И я поняла, что мне многое придется держать в тайне, чтобы только не обижать его чувства. Правда, в глубине души я понимаю, что это неверный путь. И возможно, рано или поздно все это плохо кончится.
Но пока я не знаю, как еще мне себя вести.
— Джульетта! — Адам все еще прижимает меня к себе. Мне так тепло, уютно, мне просто замечательно. — Ты сама в порядке?
Не знаю, что меня заставляет спросить его, но мне очень важно это знать, и я задаю свой вопрос:
— Ты когда-нибудь ему расскажешь?
Адам отстраняется от меня, правда, всего на пару сантиметров.
— Что?
— Я про Уорнера. Ты расскажешь ему правду? Насчет вас двоих.
Видимо, я застала Адама врасплох своим вопросом. Он поражен и теперь часто моргает и кажется мне совершенно беззащитным.
— Нет, — наконец говорит он мне. — Никогда.
— Почему нет?
— Потому что, чтобы быть одной семьей, недостаточно только лишь кровного родства, — отвечает он. — И я не хочу иметь с ним ничего общего. Хотелось бы мне посмотреть, как он подыхает. И тогда я не испытывал бы к нему никакого сочувствия — и раскаяния, кстати, тоже. Он просто классический пример чудовища в облике человека, — говорит мне Адам. — Такой же, как и мой папочка. Я скорее умру, чем признаю его как брата.
Внезапно мне показалось, что еще немного — и я рухну на пол.
Адам подхватывает меня за талию, старается заглянуть мне в глаза.
— Ты все еще не оправилась после потрясения, — говорит он. — Тебе сейчас обязательно нужно поесть, чтобы подкрепиться… или, может быть, водички…
— Все в порядке, — отвечаю я. — Все нормально. — Я позволяю себе насладиться еще одной секундой в его объятиях, после чего решительно отстраняюсь. Мне нужен воздух.
Я почему-то никак не могу отдышаться. Я постоянно пытаюсь убедить себя в том, что Адам прав, что Уорнер успел наделать страшных, ужасных вещей и мне нельзя прощать его. Нельзя даже улыбаться ему. И разговаривать с ним тоже. И тут мне хочется пронзительно закричать, потому что мой мозг этого уже не в состоянии выдержать. Я не могу стать расщепленной личностью, в которую постепенно уже начала превращаться в последнее время.
Я говорю Адаму, что мне нужно на минуточку отлучиться. Я уточняю, что хочу отойти в туалет, после чего мы вместе отправимся в медицинский сектор. Он понимающе кивает и добавляет, что подождет меня здесь.
Он говорит, что будет ждать столько, сколько понадобится.
Я осторожно дохожу до того самого темного места в коридоре, чтобы сказать Уорнеру, что теперь мне придется уйти и я не смогу продолжить нашу беседу, но я тщетно прищуриваюсь, вглядываясь в полный мрак.
Я в смятении оглядываюсь вокруг.

Но Уорнера здесь нет. Он уже ушел.

Глава 60

Для того чтобы умереть, не надо ничего делать.
Мы можем прятаться в кладовке под лестницей всю свою жизнь, но смерть все равно найдет нас. Она придет в невидимом плаще, взмахнет волшебной палочкой и заберет нас с собой как раз в тот момент, когда мы меньше всего ожидаем встретить ее. Она сотрет все следы нашего существования на этой земле, и причем все это она сделает совершенно бесплатно. И она ничего не попросит взамен. Она отвесит глубокий поклон на наших похоронах, примет похвалу и одобрение за хорошо проделанную работу и тихо исчезнет.
А вот жить, например, гораздо сложнее. Есть одна вещь, которую мы постоянно делаем и о которой нельзя забывать.
Мы постоянно дышим.
Вдыхаем воздух и выдыхаем. Каждый день, каждый час-минуту-секунду мы должны дышать, нравится нам это или нет. Даже когда мы стремимся задушить свои надежды и мечты, мы все равно при этом продолжаем дышать. Когда мы иссушаем или продаем чувство собственного достоинства какому-то незнакомцу на углу, мы тем временем все равно дышим. Мы дышим, когда ошибаемся, дышим, когда оказываемся правы, мы дышим даже тогда, когда срываемся с края обрыва и слишком рано летим в могилу. И по-другому у нас не получится.
Поэтому я дышу.
Я считаю все ступеньки по дороге к петле, свисающей с потолка моего существования, потом я считаю, сколько раз я вела себя крайне глупо, и чисел мне уже не хватает.
Кенджи сегодня чуть не умер.
И все из-за меня.
Я виновата в том, что Адам и Уорнер подрались. Я виновата в том, что встала между ними. Моя вина заключается еще и в том, что Кенджи пришлось растаскивать их, и, если бы я не вмешалась и не стояла между драчунами, Кенджи был бы сейчас в полном порядке.
И вот я стою сейчас рядом. Смотрю на него.
Он едва дышит, и я умоляю его не останавливаться. Я прошу его делать только одно, то, что сейчас действительно важно. Больше мне ничего не надо. Я умоляю его держаться, выстоять, но он меня не слышит. Он не может слышать меня, а мне так нужно, чтобы он выкарабкался. Мне нужно, чтобы он выжил и поправился. Мне нужно, чтобы он дышал и продолжал дышать.
Он мне нужен сам.

Каслу, в общем, нечего было добавить.
Все сейчас столпились здесь. Кто-то умудрился прорваться в медицинский сектор, кто-то остался в коридоре и молча смотрит через стекло. Касл произнес небольшую речь о том, что мы должны держаться вместе, потому что мы одна семья, и если мы будем считать, что у нас нет друг друга, тогда кто вообще у нас есть? Он отметил, что сейчас мы все перепуганы, конечно же, но именно сейчас мы должны, как никогда, поддерживать друг друга. Сейчас настало время соединиться и вместе дать отпор врагу, сказал он, и отвоевать свой мир, вернуть его себе.
— Настало наше время, — сказал он. — Мы немного отложим завтрашнее выступление, чтобы все имели возможность позавтракать вместе. Мы не можем вступать в бой разделенными, — продолжал он. — Мы должны верить в себя и друг в друга. Не торопитесь утром, успокойтесь, пусть мир пребывает в вашей душе и в вашем сердце. А после завтрака мы двинемся в путь. Все как один.
— А как же Кенджи? — спросил кто-то, и я вздрогнула, услышав знакомый голос.
Джеймс. Он стоял здесь же, сжимая кулачки. На его щеках остались следы от слез, нижняя губа у него до сих пор дрожала, и он даже не пытался скрыть боль в голосе.
Мое сердце разрывалось пополам.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Касл.
— Он пойдет драться завтра? — потребовал ответа Джеймс, шмыгая носом, чтобы снова не расплакаться. Его кулаки задрожали. — Он хочет сражаться завтра вместе со всеми. Он мне сам говорил.
Касл сморщился, не в силах ответить мальчику сразу же. Прошло несколько секунд, прежде чем он начал:
— Я… я думаю, что Кенджи вряд ли завтра будет в состоянии присоединиться к нам. Но возможно, — тут же добавил он, — ты сам останешься здесь с ним и составишь ему компанию?
Джеймс промолчал. Он внимательно смотрел на Касла. Потом перевел взгляд на Кенджи. Мальчик несколько раз моргнул, потом пробрался сквозь толпу и забрался на кровать к Кенджи. Устроился рядом с ним и моментально заснул.
Мы все приняли это за знак того, что нам пришла пора удалиться.
Именно так. Всем, кроме меня, Адама, Касла и девушек. Интересно, что все здесь называют Соню и Сару одним словом: «девушки», как будто кроме них в «Омеге пойнт» больше девушек нет. Конечно, они тут есть. Я не могу сказать, как так вышло, что к ним прилипло это прозвище, и, может быть, мне было бы даже интересно это узнать, но я сильно вымоталась, и мне сейчас не до этого.
Я съеживаюсь на своем стуле и смотрю на Кенджи. Он с трудом дышит, и я слежу за каждым его вдохом и выдохом. Я положила голову на кулак и веду борьбу с подступающим сном. Нет, я не заслуживаю этого сна. Я должна остаться здесь на ночь и дежурить у его кровати. Я бы взялась ухаживать за ним, если бы, конечно, мое прикосновение не было смертельно опасным для него.
— Вы двое идите спать.
Я встрепенулась, даже не поняв, что на секунду все-таки умудрилась отключиться. Касл смотрит на меня каким-то странным, но тем не менее добрым взглядом.
— Я не устала, — тут же вру ему я.
— Идите спать, — повторяет он. — Завтра будет сложный день. Вам надо выспаться.
— Я могу проводить ее, — предлагает Адам и собирается подняться со своего места. — А потом я могу снова вернуться сюда…
— Пожалуйста, — перебивает его Касл, — идите оба. Мы с девушками прекрасно справимся тут сами.
— Но вам нужно выспаться, и для вас это еще важнее, чем для нас.
Касл печально улыбается:
— Боюсь, что заснуть мне сегодня в любом случае не удастся.
Он поворачивается, чтобы посмотреть на Кенджи, вокруг его глаз образуются морщинки — то ли от счастья, то ли от боли, а может быть, от того и другого.
— А вы знали, — обращается к нам Касл, — что я знаю Кенджи с давних пор, когда он был еще мальчиком? Я нашел его сразу после того, как выстроил «Омегу пойнт». Он вырос здесь. Когда мы с ним познакомились, он жил в старой поломанной тележке из супермаркета, которую нашел у дороги. Он вам об этом ничего не рассказывал?
Адам снова садится на свое место. С меня в ту же секунду слетает сон.
— Нет, — одновременно произносим мы с Адамом.
— Ну, простите меня. — Касл мотает головой. — Я не должен вас задерживать из-за подобных рассказов. Мне просто многое сейчас вспомнилось. Да я уже стал забывать, что я должен рассказывать другим, а что им совсем не обязательно знать.
— Нет-нет, пожалуйста, мне очень интересно. Расскажите, — прошу я. — Правда-правда.
Касл смотрит на свои руки. Улыбается.
— Да тут и рассказывать-то особенно нечего, — говорит он. — Кенджи никогда не говорил мне о том, что случилось с его родителями, а я и не пытался его расспрашивать. Он только сказал, как его зовут и сколько ему лет. Я совершенно случайно наткнулся на него. Это был странный маленький мальчик в магазинной тележке. Дело было в середине зимы, вдали от цивилизации, а на мальчишке я увидел только старенькую футболку да штаны от спортивного костюма на несколько размеров больше, чем ему полагалось. Видно было, что мальчуган замерзает. Он хотел есть, и я сразу понял, что у него нет крыши над головой. Я не мог пройти мимо, — говорит Касл. — Ну не мог я оставить его там. А начал я с того, что спросил, не проголодался ли он. — Он замолчал, словно вспоминая подробности того далекого дня. — Кенджи ничего не отвечал мне, наверное, полминуты. Он просто смотрел на меня. Я уже собирался уходить, потому что подумал, что сильно перепугал его. Но он внезапно протянул свою руку, схватил меня за ладонь и потряс ее. Достаточно энергично. И уже потом произнес: «Здравствуйте, сэр. Меня зовут Кенджи Кисимото, и мне девять лет. Мне очень приятно познакомиться с вами».
Касл громко смеется, его взгляд переполняют самые разные эмоции.
— Он, наверное, долго голодал, бедняжка. У него всегда, — тут Касл начинает часто моргать, и на всякий случай он смотрит в потолок, чтобы не расплакаться, — у него всегда хватало решительности. Сильная личность. И гордости тоже — хоть отбавляй. А уж остановить его вообще никто никогда не мог.
Мы все некоторое время молчим.
— А я и не знал, — говорит Адам, — что вы с ним такие близкие друзья.
Касл встает со своего места. Смотрит на нас и улыбается. Слишком широко и напряженно.
— Да. Ну, я уверен, что он обязательно поправится. Уже утром ему будет намного лучше, поэтому вы двое определенно должны выспаться.
— А вы увере…
— Да, конечно, идите спать. Мы с девушками тут прекрасно управимся сами. Я вам это обещаю.
И тогда мы встаем. Мы встаем, и Адаму даже удается аккуратно поднять на руки Джеймса с постели Кенджи, да так, что мальчишка даже не проснулся. И мы выходим в коридор.
Я оглядываюсь.
Я вижу, как Касл устало опускается на стул, закрывает лицо руками, потом встает на колени у кровати Кенджи. Я вижу, как он протягивает трясущуюся руку и кладет ее Кенджи на ногу, и я снова отмечаю про себя — как мало я знаю о людях, с которыми мне приходится жить бок о бок. Я совершенно не позволяю себе становиться частью их мира, их жизни.

И я понимаю, что мне очень хочется изменить это.

Глава 61

Адам провожает меня до моей комнаты.
Электричество выключили примерно час назад. За исключением нескольких «дежурных» лампочек в коридорах через определенное количество шагов все остальное в буквальном смысле вырубилось. Вокруг полная темнота, но охранники, заметив нас, напоминают нам о том, что мы должны разойтись по своим комнатам.
Адам и я молчим все время, пока не доходим до поворота, ведущего в женский отсек жилых комнат. Между нами столько напряжения и столько невысказанных сомнений и забот. Столько мыслей о завтрашнем дне, о сегодняшнем, о тех неделях, когда мы с ним были еще вместе. Так много всего, чего мы еще не знаем, того, что происходит с нами сейчас и что может случиться в ближайшем будущем. Но для меня просто смотреть на него, находиться рядом с ним и одновременно ощущать себя так далеко — все это слишком уж болезненно.
Мне очень хочется перекинуть невидимый мостик между нашими телами. Я хочу прижиматься губами к его коже, ощущать ее запах, силу его рук, любовь в его сердце. Мне хочется укутаться в его тепло и уверенность, на которую я привыкла полагаться.
Но.
Если посмотреть на все это с другой стороны, то получится, что, с тех пор как мы расстались, я научилась полагаться только на себя саму. Я могла позволить себе испугаться какой-то ситуации, но потом выбраться из нее самостоятельно. Мне пришлось тренироваться без него, бороться без него, встретиться лицом к лицу с Уорнером и Андерсоном, а также с хаосом в моей голове без его поддержки и без его присутствия. С тех пор как между нами образовалось некое расстояние, я чувствую себя гораздо сильнее.
Но я не знаю, как все это мне расценивать.
Все, что я точно знаю, так это то, что в дальнейшем я уже все равно не смогу ни на кого положиться полностью и безоговорочно, чтобы не иметь постоянных напоминаний о том, кто я такая есть и кем могу когда-нибудь стать. Я могу все так же сильно любить его, но я не могу уже зависеть от него, не могу считать его своей вечной опорой. Если кто-то будет постоянно подпирать меня, я никогда не стану самостоятельной личностью.
В моей голове какая-то каша. Каждый день я пребываю в смятении, меня переполняет неуверенность, я боюсь в очередной раз ошибиться, я боюсь потерять над собой контроль, я боюсь сойти с ума. Но мне нужно работать над собой и совершенствоваться. Потому что в будущем я должна стать еще сильнее и сильнее всех тех, кто меня окружает.
Но по крайней мере мне уже не придется ничего пугаться так, как это бывало раньше.
— С тобой точно все в порядке? — спрашивает Адам, наконец нарушая тишину. Я смотрю на него и замечаю его взволнованный взгляд, словно он пытается прочитать сейчас мои мысли.
— Да, — отвечаю я. — Да, все хорошо. — Я напряженно улыбаюсь. Но мне кажется, что это как-то неправильно — находиться рядом с ним и не иметь возможности прикоснуться к нему.
Адам кивает. Колеблется, потом говорит:
— Ну и ночка сегодня выдалась!
— А уж какой денек нам завтра предстоит! — шепотом поддерживаю я.
— Да, — тихо соглашается он, все еще глядя на меня, как будто хочет отыскать что-то, как будто ищет в выражении моего лица ответ на невысказанный вслух вопрос, и мне интересно, изменилось ли что-нибудь в моих глазах и увидел ли он это. Он чуть заметно ухмыляется.
— Наверное, мне пора идти, — говорит он, кивая на лежащего у него на руках Джеймса.
Я тоже киваю, не зная, что еще мне делать. И говорить.
Так многое остается невыясненным до конца.
— Мы справимся с этим, — говорит Адам, словно отвечая на мой молчаливый вопрос. — Со всем. И все у нас будет хорошо. И Кенджи обязательно поправится. — Он касается моего плеча, его пальцы опускаются вниз по моей руке и останавливаются у кисти без перчатки.
Я закрываю глаза, наслаждаясь моментом.
Но тут его пальцы начинают гладить мою кожу. Я распахиваю глаза и чувствую, как сердце в груди принимается колотиться с бешеной скоростью.
Он смотрит на меня так, как будто сейчас готов на гораздо большее, чем просто погладить мою руку. Если бы только ему не приходилось держать на руках Джеймса и бережно прижимать его к своей груди.
— Адам…
— Я обязательно найду способ, — говорит он мне. — Я обязательно что-нибудь придумаю. Я обещаю. Мне просто для этого требуется немного больше времени.
Я боюсь раскрыть рот. Боюсь, что скажу что-нибудь не то. Мне страшно от той надежды, которая разгорается внутри меня.
— Спокойно ночи, — шепчет он.
— Спокойной ночи, — отвечаю я.
В последнее время надежда начинает казаться мне опасной и пугающей штукой.

Глава 62

Входя в свою комнату, я чувствую себя настолько уставшей, что почти ничего не соображаю, машинально переодеваюсь в маечку и пижамные штаны, в которых я сплю. Это подарок от Сары. Это по ее совету я переодеваюсь на ночь. Они с Соней считают, что моей коже надо давать возможность отдохнуть и «подышать» свежим воздухом.
Я собираюсь забраться под одеяло, как вдруг слышу негромкий стук в дверь.
Это Адам —
именно такая первая мысль закрадывается мне в голову.
Я иду к двери и открываю ее. И тут же закрываю снова.
Наверное, я уже сплю и мне просто снится сон.
— Джульетта…
Боже! Только не это!
— Ты что тут делаешь?! — резко и достаточно громко шепчу я через закрытую дверь.
— Мне очень нужно с тобой поговорить.
— Вот прямо сейчас? Тебе нужно со мной поговорить?
— Да, это очень важно, — подтверждает Уорнер. — Я слышал, что Кент говорил тебе, будто эти две девушки проведут в медицинском отсеке всю ночь, и понял, что это будет лучшее время, чтобы поговорить с глазу на глаз.
— Ты подслушивал мой разговор с Адамом? — Я начинаю паниковать. А вдруг он услышал что-то очень личное.
— Меня абсолютно не интересует ваша с Кентом беседа, — совершенно безразличным тоном произносит он. — Я ушел сразу после того, как понял, что ночью ты будешь в комнате одна.
— Ах вот как, — выдыхаю я. — А как ты вообще сюда проник и почему тебя охрана не остановила?
— Может быть, ты мне все-таки откроешь и тогда я все объясню по порядку?
Я не двигаюсь с места.
— Прошу тебя, любовь моя. Я тебя ничем не обижу. Ты должна бы это уже и сама понимать.
— У тебя будет пять минут. Потом я лягу спать, договорились? Я очень устала.
— Хорошо, — соглашается он. — Пять минут.
Я набираю в легкие воздух. Открываю дверь. Окидываю его быстрым взглядом.
Он улыбается и смотрит на меня так, будто считает свое поведение совершенно нормальным и вполне оправданным.
Я осуждающе качаю головой.
Он проскальзывает в комнату и сразу усаживается на мою кровать.
Я закрываю дверь, прохожу через всю комнату и устраиваюсь напротив него на кровати Сони. И только теперь, вспомнив, во что я одета, понимаю, насколько я обнажена перед ним. Я закрываю туловище руками, прижимаю их к груди, хотя, конечно, он не может меня видеть в темноте, и одновременно пытаюсь проигнорировать легкий холодок, царящий в комнате. Я все время забываю, что мой костюм все время контролирует температуру моего тела, а мы вообще-то находимся глубоко под землей.
Уинстон — просто гениальный изобретатель, ведь именно он создавал этот костюм специально для меня.
Уинстон.
Уинстон и Брендан.
Я очень надеюсь, что с ними все будет в порядке.
— Ну и… в чем дело? — спрашиваю я Уорнера. Я не вижу ровным счетом ничего в кромешной тьме, вернее, едва различаю его неясный силуэт. — Зачем ты ушел из коридора? Я же попросила тебя подождать.
Тишина длиной в несколько ударов сердца.
— Твоя постель куда более удобная, чем моя, — спокойно замечает он. — У тебя есть подушка. И настоящее одеяло. — Он смеется. — Да ты тут устроилась, как королева. К тебе здесь хорошо относятся.
— Уорнер… — Я начинаю нервничать. Я обеспокоена. Мне буквально становится не по себе. Я чуть заметно дрожу, но вовсе не от холода. — Что происходит? Почему ты пришел сюда?
Молчание.
Полная тишина.
И вдруг.
Напряженное дыхание.
— Я хочу, чтобы ты ушла вместе со мной.
И тут весь мир перестал вращаться.
— Когда я завтра отсюда уйду, — поясняет он, — я хочу, чтобы ты тоже ушла со мной. Мне не удалось поговорить с тобой об этом раньше, и я подумал, что утром с тобой разговаривать об этом было бы не очень удобно.
— Ты хочешь забрать меня с собой. — Я не уверена, что продолжаю дышать.
— Да.
— То есть ты хочешь, чтобы я сбежала вместе с тобой. — Нет, этого не может быть.
Пауза. Потом:
— Да.
— Не могу в это поверить. — Я мотаю головой и никак не могу остановиться. — Ты действительно спятил.
Я чуть ли не физически слышу, как он улыбается в темноте.
— Где ты? Мне кажется, что я разговариваю с призраком.
— Я здесь.
— Где?
Я поднимаюсь со своего места.
— Я тут.
— Все равно я тебя не вижу, — говорит он, но его голос почему-то сейчас звучит гораздо ближе, чем раньше. — А ты меня видишь?
— Нет, — лгу ему я, стараясь не обращать внимания на внезапно возникшее напряжение. Мне даже показалось, что расстояние между нами так же неожиданно наполнилось электричеством.
Я делаю шаг назад.
Я чувствую его руки на своих предплечьях. Я чувствую прикосновение его кожи к моей коже и едва сдерживаю дыхание. Я не могу пошевельнуться. Я молчу, а тем временем его ладони перемещаются на мою талию, ощупывая тонкий материал майки, которая едва прикрывает верхнюю половину моего туловища. Его пальцы гладят нежную кожу на моей пояснице, прямо под майкой, и я уже устала считать, сколько раз сердце у меня сбивалось с такта.
Теперь мне нужно наполнить легкие воздухом, мне не хватает кислорода.
Я стараюсь не делать никаких движений руками.
— Неужели возможно такое, — шепчет он, — что ты не чувствуешь этого пламени, возникающего между нами? — Его пальцы снова начинают исследовать мои руки, при этом прикосновение его на удивление мягкое. Пальцы проникают под майку, и это чувство буквально разрывает меня на части. У меня начинает ныть все тело, кровь отчаянно пульсирует, и я стараюсь убедить себя, что не нужно терять голову. Но тут я чувствую, как спадают бретельки с моих плеч, и весь мир в тот же миг останавливается.
Воздух недвижим.
Моя кожа словно перепугана.
Даже мои мысли будто бы перешептываются.
2
4
6 секунд проходит, но я никак не начну дышать.
Потом я чувствую, как его губы касаются моего плеча, нежно и обжигающе, так нежно, как будто это легкое дуновение ветерка, а не поцелуй парня.
И еще раз.
Теперь на ключице, и мне кажется, что я сплю, и мне снится чудесный сон, и вновь пробуждается забытое ощущение любви и заботы. Это как боль, которую нужно успокоить, это горячая сковородка, которую бросили в ледяную воду. Это разрумянившаяся щека, прижатая к прохладной подушке в жаркую ночь. И я думаю «да!», я думаю «вот так!», я думаю «спасибо-тебе-спасибо-тебе-спасибо-тебе!»
и только потом до меня доходит, что его губы касаются моего тела, а я ничего не делаю для того, чтобы остановить его.
Он отстраняется от меня.
Но глаза у меня не открываются.
Он дотрагивается кончиком пальца до моей нижней губы.
Он обводит пальцем контур моего рта, потом проводит по линии между губами, и губы у меня раскрываются сами, хотя я их ни о чем не просила, и тогда он еще теснее приближается ко мне. Я чувствую, что он уже совсем близко, он наполняет собой воздух вокруг, и вот уже рядом со мной больше нет ничего, только он один и легкий аромат свежего мыла и еще чего-то неопределяемого, чего-то сладкого, чего-то горячего, того, что имеет именно его запах. Он принадлежит ему, и теперь мне кажется, что его самого вылили в бутылку, и я тону в ней, я даже не сознаю того, что сама прижимаюсь к нему, вдыхаю запах его шеи, и только потом обращаю внимание на то, что его пальцы больше не путешествуют по моим губам, потому что они уже переместились мне на талию, и он говорит:
— Ты… — Причем он шепчет это слово, один звук за другим. Он вжимает в меня это слово, а потом замолкает, будто колеблется и не знает, стоит ли ему продолжать.
Но потом.
Еще мягче.
Его грудь вздымается с еще большим напряжением. Он почти задыхается и произносит еще три слова:
— Ты разрушаешь меня.
И я рассыпаюсь на кусочки прямо в его руках.
Мои кулаки полны счастливых монеток, а сердце превратилось в музыкальный автомат, требующий очередную денежку, а в голове вертится мелочь из кармана орел-решка-орел-решка-орел-решка…
— Джульетта, — говорит он, при этом он так нежно произносит мое имя, что я почти не слышу его. Это как будто он выливает расплавленную лаву мне на ноги и на руки, а я и не знала, что смогу сама расплавиться до смерти.
— Я хочу тебя, — говорит он. И добавляет: — Я хочу тебя всю. Я хочу, чтобы ты была изнутри меня и снаружи меня, я хочу, чтобы у тебя перехватывало дыхание и чтобы все тело сладко ныло от боли так же, как ноет мое. — Он говорит все это так, как будто у него в горле застряла зажженная сигарета, как будто он собирается погрузить меня в теплый мед, и он произносит: — Это никогда не было тайной. И я от тебя ничего не скрывал. Я никогда не делал вид, что мне нужно нечто меньшее.
— Ты… ты же говорил, что тебе нужная моя д-дружба…
— Да, — подтверждает он и шумно сглатывает. — Говорил. И говорю сейчас. Я действительно хочу, чтобы ты стала моим другом. — Он кивает, и я чувствую движение воздуха между нами. — Я хочу быть другом, в которого ты безнадежно влюбишься. Таким другом, которого ты заключишь в объятия и заберешь к себе и в постель, и в свой персональный мир, заключенный в твоей голове. Вот таким другом я хотел бы для тебя стать, — говорит он. — Таким, который запомнит и все твои слова, и контур твоих губ в тот момент, когда ты их произносишь. Я хочу узнать каждый изгиб твоего тела, каждую родинку и веснушку на нем, Джульетта…
— Нет! — Я чувствую, что мне не хватает воздуха. — Не надо… н-не говори так…
Я-не-знаю-что-я-буду-делать-если-он-будет-продолжать-так-говорить-я-правда-не-знаю-что-со-мной-будет-и-я-больше-не-доверяю-сама-себе…
— Я хочу знать, где лучше дотрагиваться до тебя, — говорит он. — Я хочу знать, как именно дотрагиваться до тебя. И как убедить тебя, чтобы ты подарила одну улыбку именно мне. — Я чувствую, как поднимается и опускается его грудь, она поднимается и опускается, вверх и вниз, вверх и вниз и
— Да, — говорит он, — я хочу быть твоим другом. Я хочу быть твоим самым лучшим другом во всем мире.
Я не в состоянии думать.
Я не в состоянии дышать.
— Я хочу очень многого, — шепчет он. — Я хочу завладеть твоими мыслями. Твоей силой. Я хочу, чтобы ты тратила на меня свое время. — Его пальцы теребят край моей майки, и он говорит: — Вот это я хочу снять с тебя через голову. — Потом он тянет за резинку моих пижамных штанов и добавляет: — А вот это — через ноги. — Он касается кончиками пальцев моей талии и говорит: — Я хочу почувствовать, как загорится твоя кожа. Я хочу почувствовать, как твое сердце забьется быстро-быстро рядом с моим, и я хочу знать, что оно будет так биться именно из-за меня, из-за того, что ты захочешь меня. Потому что тебе уже не захочется, чтобы я остановился. Никогда. Я хочу каждую твою секунду. Каждый сантиметр тебя. Все это я хочу.
И я умираю в тот же миг. Все. Я уже труп на полу.
— Джульетта.
Я не понимаю, почему я продолжаю слышать его, я ведь уже умерла, я уже давно умерла, и я умираю снова, и снова, и снова.
Он шумно сглатывает, его грудь взволнованно вздымается, его слова становятся дрожащим шепотом, и он говорит:
— Я так… я так отчаянно и безрассудно влюблен в тебя…
Меня словно пригвоздили к земле. У меня кружится голова, я как будто вращаюсь, но при этом стою на месте. Я дышу так, как будто именно я — самый первый человек, который научился летать, как будто я надышалась каким-то особенным кислородом, который есть только в облаках. И теперь я пытаюсь изо всех сил сопротивляться, но я не знаю, как заставить свое тело не реагировать на него, на его слова, на боль в его голосе.
Он дотрагивается до моей щеки.
Мягко-мягко, как будто и сам не верит, что я настоящая, как будто если он подойдет поближе, я растворюсь в воздухе («посмотрите-ка, ее тут больше нет, она только что исчезла»!). Его пальцы гладят мою щеку, медленно, очень медленно, потом они заходят назад, к затылку, а щеку гладит теперь только один большой палец.
Сам он не сводит с меня глаз, словно ждет от меня помощи или каких-то ободряющих или, наоборот, недовольных слов. Он как будто ждет моей реакции: вот я сейчас начну пронзительно кричать, или расплачусь, или попросту убегу прочь, но ничего подобного не происходит. Мне кажется, я не смогла бы сдвинуться с места, даже если бы сама этого захотела. Но я не хочу. Мне хочется оставаться тут. Именно тут. Мне хочется изображать из себя парализованную, ну хотя бы на несколько секунд.
Он придвигается ко мне, но всего на пару сантиметров. Другой своей рукой он тоже касается моего лица.
И теперь держит его с двух сторон, да так, как будто я вся сделана из тончайших и нежнейших перьев.
Он смотрит на свои руки и не может поверить тому, что только что поймал ту самую птичку, которая постоянно улетала от него. Руки у него немного дрожат, совсем немного, но я чувствую эту дрожь на своей коже. И куда-то исчезает тот мальчишка с оружием в руках и скелетами в шкафу. Эти руки, которые сейчас держат меня, никогда прежде не держали оружия. И не касались смерти. Эти руки идеальные. Они добрые и нежные.
Он чуть наклоняется ко мне. Мы дышим и не дышим, и между нами бьются сердца, а он так близко… он так близко, и я уже не чувствую под собой ног. Я не чувствую свои пальцы, и холод, и пустоту комнаты, потому что я сейчас могу чувствовать только его. Он везде, он заполняет собой все вокруг, и он шепчет:
— Пожалуйста.
Он говорит мне:
— Пожалуйста, не стреляй в меня больше.
И целует меня.
Его губы мягче всего, что я знаю. Они мягкие, как первый снегопад. Это как будто вгрызаться в сладкую вату. Это как будто ты растаяла полностью и теперь плывешь по поверхности воды, не имея вообще никакого веса. И мне так сладко, так беззаботно и сладко…
Но тут все меняется.
— О Боже!..
Он снова целует меня, на этот раз сильнее, в его поцелуе больше страсти и отчаяния, как будто он решил овладеть мною, как будто он вознамерился навсегда запомнить ощущение моих губ на своих губах. Его вкус и запах сводят меня с ума, он весь состоит из жара и желания и еще перечной мяты, но мне хочется большего. Я только что начала втягивать его в себя, наслаждаться им, как вдруг он отстраняется от меня.
Он дышит так, будто лишился рассудка. Он смотрит на меня так, словно внутри его что-то сломалось, как будто он только что проснулся, и все. Что с ним только что происходило, было лишь кошмаром и в реальности не существовало. Как будто все-это-только-дурной-сон-который-казался-реальностью-но-вот-сейчас-он-проснулся-и-он-в-полной-безопасности-и-все-теперь-у-него-будет-хорошо-и-еще…
Я рассыпаюсь.
Я рассыпаюсь на составные части, влетаю в его сердце настоящей бедой.
Он ищет мой взгляд, он хочет в нем что-то увидеть, увидеть там серию «да» или «нет» или, может быть, намек на то, что я не против продолжить, а мне сейчас хочется утонуть в нем. Я хочу, чтобы он целовал меня. Целовал, пока я не потеряю чувства в его объятиях, пока я не перестану ощущать собственное тело, пока я не взлечу в новое пространство, которое будет принадлежать нам двоим целиком и полностью.
Слов нет.
Только его губы.
Снова и снова.
Он торопится, он переполнен чувствами, как будто не может больше позволить себе медлить, как будто ему нужно успеть так много прочувствовать и ему не хватит тех лет, которые остались впереди. Его рука путешествует по моей спине. Он изучает все изгибы моего тела. Он целует мою шею, горло, плечи, и его дыхание становится все более частым и таким отрывистым. Внезапно его пальцы оказываются у меня в волосах, и я чувствую, как кружится у меня голова. Я тянусь к нему, я кладу руки ему на затылок, я прижимаюсь к нему и ощущаю ледяную жару и боль в каждой клеточке моего тела. Я с таким отчаянием хочу его, что это становится жизненной необходимостью. С моим желанием не может посоперничать ни один счастливый момент во всей моей жизни.
Я прижата к стене.
Он целует меня так, словно весь мир сейчас вот-вот рухнет со скалы, а он решил удержаться и только для этого прочно вцепился в меня, словно он изголодался по настоящей жизни и любви, и он сам никогда и не знал, как это может быть здорово — находиться вблизи кого-нибудь. Как будто он впервые ощущает не голод, а что-то другое, и теперь ему непонятно, каким образом он должен заставить себя остановиться, он не умеет кушать маленькими кусочками, он вообще не знает, как можно что-то делать не спеша, а, как говорится, с толком, чувством и расстановкой.
Мои пижамные штаны падают на пол, и всему виной его руки.
Я в его объятиях, я остаюсь в трусиках и майке, которые лишь чуточку прикрывают мое тело, а он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, чтобы упиваться видом полунагой девушки. Он говорит: «Какая ты красивая!» и еще: «Ты невероятно красивая!» — после чего снова заключает меня в объятия. После этого он подхватывает меня на руки и несет к моей кровати. В следующее мгновение я уже лежу на подушках, а он сидит верхом у меня на бедрах, но почему-то без рубашки, и я никак не могу понять, куда же она подевалась. Я знаю только одно: я смотрю в его глаза и понимаю, что в этом моменте мне не хочется менять ничего, ни малейшей детали.
У него есть сто тысяч миллионов поцелуев, и все их он готов отдать мне.
Он целует мою верхнюю губу.
Потом нижнюю.
Потом подбородок, кончик носа, несколько поцелуев достается лбу, обоим вискам, щекам, после чего он осыпает поцелуями контур моего лица. После этого настает очередь шеи, ушей, и тут
его руки
начинают
скользить
вниз по моему телу. Он сам начинает спускаться вдоль моего тела, но неожиданно его грудь зависает у меня над бедрами, и в следующий миг он словно исчезает. Я смутно различаю его макушку и изгиб плеч, я вижу как поднимается и опускается при дыхании его спина. Его руки пробегают по моим ногам и снова вверх, по ребрам, по пояснице и снова вниз, чуть задерживаясь у бедер. Его пальцы оттягивают резинку моих трусов, и я начинаю ловить ртом воздух, которого мне катастрофически не хватает.
Его губы касаются моего оголенного живота.
Это скорее легкое дуновение, а не поцелуй, но в тот же миг что-то взрывается у меня в голове. Это прикосновение перышка к моей коже там, где мне уже ничего не видно. А мой мозг начинает разговаривать на тысяче разных языков, ни один из которых я не понимаю.
И я чувствую, что теперь он направляется вверх по моему телу.
Он оставляет на нем огненную дорожку, один поцелуй за другим, и мне кажется, что долго я этого не выдержу. Я не смогу все это пережить. В моем горле формируется крик, я должна освободиться, и я цепляюсь пальцами в его волосы и подтягиваю его к себе.
Я должна сейчас сама поцеловать его.
Но мои пальцы только скользят по его шее, груди и туловищу, я понимаю, что никогда еще ничего подобного не испытывала, не до такой степени, потому что в любой момент я готова взорваться, и каждый вдох может стать последним, потому что одного прикосновения будет достаточно, чтобы поджечь весь мир сразу. Я забываю обо всем на свете, об опасности, об ужасах завтрашнего дня, и я даже не помню, почему я забываю об этом, что именно я забываю, потому что-то я уже забыла. Ни на что сейчас нет сил обращать внимание, есть только его глаза, горящие глаза. А еще его кожа, оголенная. И его тело — само совершенство.
И мое прикосновение не доставляет ему никаких неудобств.
Он осторожен со мной, он не давит на меня, он упирается локтями о кровать. Наверное, я улыбаюсь ему, потому что он улыбается мне в ответ, но при этом улыбка у него такая, словно он окаменел. Он дышит так, как будто забыл, как это делается. Он смотрит на меня, как будто не знает, как нужно правильно смотреть. Он будто колеблется и не знает точно, можно ли ему позволить мне видеть его таким. Как будто он и сам не понимает, как можно быть таким нежным и ранимым.
Но сейчас он именно такой.
И я рядом с ним.
Лоб Уорнера прижимается к моему лбу, его кожа разгорячена, его нос касается кончика моего носа. Он переносит свой вес на одну руку, а свободной гладит меня по щеке, так, словно она сделана из тончайшего стекла. Только теперь я понимаю, что до сих пор сдерживаю дыхание. Да я уже и не помню, когда я последний раз выдыхала.
Его взгляд перебегает на мои губы, потом снова вверх. У него во взгляде голод и еще много эмоций, на которые, как я считала раньше. Он был вообще не способен. Я и представить себе не смела, что он может быть таким реальным, таким человеческим. Но так оно и есть. Вот оно — здесь и сейчас. И все эти эмоции отражены на его лице, как будто их только что вырвали из его груди.
Он вручает мне свое сердце.
И произносит всего одно слово. Он произносит его шепотом. Как будто ему очень нужно произнести его именно сейчас.
Он говорит:
— Джульетта.
Я закрываю глаза.
Он говорит:
— Я не хочу, чтобы ты снова называла меня Уорнер.
Мои глаза открываются сами собой.
— Я хочу, чтобы ты узнала меня, — продолжает он, задерживая дыхание. Его пальцы убирают с моего лица прядку волос. — С тобой я не хочу быть Уорнером. Сейчас я хочу быть другим. Я хочу, чтобы ты называла меня Аарон.
И я хочу сказать ему, что, дескать, да, конечно, я целиком и полностью понимаю тебя, но тишина тянется, и это начинает сильно смущать меня. Что-то есть такое в этих секундах, да еще его имя у меня на языке, и тут открываются другие части моего мозга, и что-то начинает терзать меня, возвращает память, словно пытаясь сказать мне что-то и
резко бьет меня прямо в лицо
и наносит следующий удар в челюсть
после чего безжалостно швыряет в океан.
— Адам.
Мое тело покрывается льдом. Еще секунда — и меня вывернет наизнанку всю целиком. Я быстро выбираюсь из-под него и так быстро отпрыгиваю в сторону, что чуть не падаю при этом на пол. И это чувство, это чувство, это чувство ужаса и омерзения к самой себе будто прилипло к моему животу, как острейшее лезвие ножа. Оно грозное. Оно смертельное, и я не в силах стоять, я сжимаюсь, я стараюсь не заплакать, и я повторяю про себя: «Нет-нет-нет-этого-не-может-быть-не-может-случиться-никогда-я-люблю-Адама-мое-сердце-принадлежит-Адаму-я-не-могу-так-с-ним-поступить»…
…а Уорнер смотрит на меня так, будто я только что снова выстрелила в него, как будто я втолкнула пулю в его сердце голыми руками. Он поднимается с кровати, но он с трудом стоит на ногах. Его всего колотит, и он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но всякий раз, как он открывает рот, слова вылетают у него из головы.
— П-прости м-меня, — запинаясь, произношу я. — Прости… этого не должно было случиться… я не думала…
Но он меня не слушает.
Он трясет головой снова, и снова, и снова и смотрит на свои руки так, будто ждет, что кто-то вот прямо сейчас скажет ему, что ничего этого на самом деле не происходит. Он шепчет:
— Что со мной? Может быть, я сплю?!
И мне становится так плохо, я в смущении, я растерялась, потому что я все равно хочу его. Я хочу его, и я хочу Адама тоже. И я хочу слишком многого, и никогда я еще не чувствовала себя таким чудовищем, как сегодня.
Боль так ясно отражается на его лице, что это просто убивает меня.
Я это хорошо чувствую. Я чувствую, как все это буквально убивает меня.
Я изо всех сил пытаюсь отвернуться, забыть, постараться придумать, как все это вычеркнуть из головы. Но мне только приходит мысль о том, что жизнь похожа на нерожденного ребенка, на горсть куриных косточек, на которых мы в детстве загадываем желание. Это просто набор возможностей, потенциальных событий, правильных и неправильных шагов к будущему, которое нам даже и не гарантировано, а я, я была так не права. Все мои шаги оказались неверными, они всегда были такими. Я есть воплощение ошибок.
Потому что этого не должно было случиться. Никогда.
Это было ошибкой.
— Ты выбираешь его? — чуть дыша, спрашивает Уорнер. Он выглядит так, словно ему тяжело стоять и он в любой момент может рухнуть на пол. — Именно это сейчас и произошло? Ты выбираешь Кента, а не меня? Дело в том, что я не понял, что сейчас случилось, и мне нужно, чтобы ты мне ответила. Черт возьми, ты должна мне сказать, что со мной происходит…
— Нет, — задыхаясь, отвечаю я. — Нет, я никого не выбираю… я не… я не…
Но выбор сделан. Хотя я сама не понимаю, как это все получилось.
— Почему? — спрашивает он. — Потому что он для тебя более безопасен? Потому что ты считаешь, что ты ему чем-то обязана? Ты совершаешь ошибку, — говорит он теперь уже несколько громче. — Ты напугана. Тебе сложно сделать выбор, и поэтому ты убегаешь от меня.
— М-может быть, я просто не хочу быть с тобой.
— Я знаю, что хочешь! — взрывается он.
— Неправда.
О-Боже-что-же-такое-я-говорю! Откуда только я беру эти слова, где я их нахожу, с какого неведомого дерева я их срываю… Они будто сами собой вырастают у меня во рту, и иногда, когда я слишком сильно нажимаю на них зубами, на глагол или местоимение, они становятся то горькими, то сладкими, но вот теперь они на вкус как нежность-и-сожаление-и-врешь-врешь-не-проведешь-и-все-они-застревают-у-меня-прямо-в-горле.
Уорнер не сводит с меня глаз.
— Неужели? — Он старается справиться с собой и успокоиться. Он делает шаг вперед, но становится настолько близко ко мне, что я хорошо вижу его лицо, я вижу его губы, я вижу гнев и нежелание верить, впаянные в черты его лица. Мне кажется, что я больше не выстою. Ноги меня дольше уже не удержат.
— Д-да. — Я срываю еще одно слово с дерева лжи у себя во рту. Это ложь-ложь-ложь на моих губах.
— Значит, я ошибаюсь. — Он произносит это тихо, очень тихо. — Я не прав, когда говорю, что ты хочешь меня. Что ты хочешь быть со мной. — Его пальцы гладят мои плечи, мои руки. Они скользят по моим бокам. Он ощущает каждый сантиметр меня самой, и я крепче сжимаю зубы, чтобы правда не выпала у меня изо рта, но мне это очень трудно делать, очень-очень-очень трудно, потому что единственная правда, которая мне известна, — это то, что буквально через пару секунд я просто сойду с ума.
— Скажи мне что-нибудь, любовь моя. — Он шепчет эти слова, и его губы почти касаются моей щеки. — Неужели я еще и слепой?
Я, наверное, сейчас должна умереть.
— Я не буду твоим шутом! — Он резко отстраняется от меня. — Я не позволю тебе делать посмешище из моих чувств к тебе! Я мог бы уважать тебя за решение пристрелить меня, Джульетта, но поступать так… так, как ты только что поступила… — Ему трудно говорить. Он проводит рукой по лицу, потом обе руки запускает себе в волосы. У него такой вид, будто он готов закричать, будто ему хочется что-то разбить, будто он тоже вот-вот потеряет рассудок. Теперь его голос больше похож на хриплый шепот, и он говорит:
— Это игра настоящего труса. Я считал, что ты не способна на подобное малодушие.
— Но я не трус…
— Тогда будь честна перед самой собой! — требует он. — Будь честна и передо мной! Скажи мне правду!
Моя голова катится по полу, она крутится, как юла, крутится и крутится, и я никак не могу ее остановить. Я не могу остановить и весь мир, который крутится вместе с ней, и мое смущение, истекая кровью, превращается в самое настоящее чувство вины, и уже оно разрастается до гнева, и неожиданно оно-встает-на-дыбы-и-пузырями-выходит-на-поверхность, и теперь я открыто смотрю на него. Я сжимаю свои трясущиеся руки в кулаки.
— Правда, — говорю я, — заключается в том, что я не знаю, что о тебе думать! Твои действия, твое поведение — ты не можешь быть последовательным. Ты совершаешь жуткие поступки в отношении меня, а потом становишься таким добрым и даже говоришь, будто любишь меня, и одновременно делаешь больно тем, кто для меня сейчас дороже всего на свете! И еще ты настоящий лжец! — огрызаюсь я, отступая от него на пару шагов. — Ты говоришь, что тебе наплевать на то, что ты делаешь, ты говоришь, что тебе наплевать на остальных людей и на то, что ты с ними творишь, но я тебе не верю. Мне кажется, что ты сам прячешься. Мне кажется, что настоящий ты прячется под всем тем разрушением, которое происходит сейчас, и я думаю, что ты лучше, чем та жизнь, которую ты выбрал для себя. Я думаю, что ты можешь измениться. Я думаю, что ты можешь стать другим. И мне тебя искренне жаль!
Эти-слова-эти-глупые-слова-они-льются-и-льются-без-остановки-у-меня-изо-рта.
— Мне жалко тебя, потому что у тебя было ужасное, отвратительное детство. Мне жаль, что у тебя такой никчемный отец, и жаль, что тобой никто не занимался. Мне жалко тебя, потому что ты принимал страшные решения. Жаль, потому что из-за них ты сам попал в ловушку и теперь считаешь себя чудовищем, которого уже не изменить. Но больше всего, — говорю я, — больше всего мне жалко тебя за то, что ты сам не имеешь к себе ни капли жалости.
Уорнер вздрагивает так, будто я ударила его по лицу.
Тишина, повисшая между нами, убила тысячу невинных секунд, и, когда он наконец решает заговорить, его голос мне еле слышен, как будто он до сих пор не может поверить в то, что я только что ему сказала.
— Значит, тебе меня жалко.
Я перестаю дышать. Моя решительность колеблется.
— Ты полагаешь, что я представляю собой некий испорченный проект, который тебе под силу починить.
— Нет… я не…
— Да ты и представить себе не можешь, что я делал! — яростно выкрикивает он, делая шаг навстречу мне. — Ты не можешь себе представить, что я видел и частью чего мне приходилось становиться. Ты не знаешь, на что я способен и сколько жалости я заслуживаю. Но я знаю свое собственное сердце, — выпаливает он. — И я знаю, кто я такой. Так что даже не смей жалеть меня!
Да, мои ноги явно начинают мне отказывать.
— Я подумал, что ты можешь полюбить меня из-за того, кто я есть, — продолжает он. — Я думал, что ты станешь единственным человеком в этом забытом Богом мире, который станет воспринимать меня именно таким, какой я есть! Я думал, что уж ты-то, конечно, в отличие от всех остальных сумеешь понять меня! — Теперь его лицо находится напротив моего, и он говорит: — Я оказался не прав. Я страшно, я чудовищно ошибался.
Он отходит от меня. Подхватывает с пола свою рубашку и собирается уходить. И я должна позволить ему сделать это, спокойно позволить ему выйти из двери и из моей жизни тоже, но я не могу это сделать. Я хватаю его за руку, тяну его назад и говорю:
— Прошу тебя… я совсем не то имела в виду…
Он резко поворачивается ко мне и произносит:
— В твоем сочувствии я тоже не нуждаюсь!
— Я не пыталась обидеть тебя…
— Правда, — говорит он, всякий раз болезненно напоминая мне, почему я все же предпочитаю жить среди лжи.
Я не могу вынести этот взгляд, полный боли и переживаний, которые ему не удается скрыть. Я не знаю, какие слова я сейчас должна произнести. И не знаю, как забрать те, что я уже успела ему высказать.
И я знаю, что мне очень не хочется его отпускать.
Во всяком случае, не вот так.
Он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но потом меняет свое решение. Он шумно выдыхает, потом крепко сжимает губы, как будто для того, чтобы слова не вылетели сами у него изо рта, и теперь я уже собираюсь что-то сказать ему, я уже готовлюсь что-то произнести, но тут он так же неровно втягивает в легкие воздух, и я слышу:
— Прощай, Джульетта.
Я не знаю, почему эти слова убивают меня, я не понимаю, почему я сразу начинаю так сильно волноваться, а мне важно кое-что узнать, и теперь я просто обязана произнести это вслух, я должна задать этот вопрос, который, в общем-то, и не вопрос вовсе, и я произношу:
— Я больше тебя не увижу.
Я понимаю, как тяжело ему сейчас подыскать нужные слова. Я вижу, как он поворачивается ко мне, потом снова к двери, и на какую-то долю секунды я вдруг замечаю, что произошло. Я вижу разницу в его взгляде, сияние эмоций, о которых я и не подозревала, я не думала, что он способен испытывать нечто подобное. Я понимаю, почему он не смотрит сейчас на меня, и я не могу в это поверить. Мне хочется упасть на пол, пока он борется сам с собой, раздумывая, говорить ли ему со мной дальше или нет, пока он нервно сглатывает, чтобы голос у него больше не дрожал, и тут он говорит:
— Я искренне надеюсь, что так оно и будет.
Вот и все.
Он выходит из комнаты.
Я раскалываюсь пополам, и его больше нет.

И никогда не будет.

Глава 63

Завтрак стал серьезным испытанием для всех нас.
Уорнер бесследно исчез, оставив после себя самый настоящий хаос.
Никто не знает, как именно он сбежал, как ему вообще удалось выбраться из своей комнаты и найти путь к выходу наружу. В случившемся все винят Касла. Все твердят, что это именно он сглупил и доверился Уорнеру, дал ему шанс, наивно посчитал, что тот сможет измениться.
Если охарактеризовать уровень агрессии среди обитателей «Омеги пойнт» такими словами, как «рассердились» или даже «разозлились», — это значит не сказать ничего.
Но я даже не собираюсь никому рассказывать о том, что Уорнера не было в его комнате вчера ночью. И я не буду уточнять, что он скорее всего довольно быстро обнаружил выход. Не стоит им объяснять и то, что Уорнер далеко не идиот.
Я уверена, что он довольно быстро выяснил для себя все, что ему было нужно. И уж конечно, сумел разработать свой план относительно того, как проскочить незаметным мимо охраны.
Сейчас не все уже готовы идти сражаться, правда. Причины у них неправильные. Они хотят убить Уорнера. Во-первых, за то, что он успел сделать, и, во-вторых, за то, что не оправдал их доверия. Самое страшное, они все переживают из-за того, что он выдаст всю важную информацию о нас и нашем месте обитания. Правда, я сама не знаю, что он мог узнать за время пребывания у нас, но ничего хорошего теперь от него ожидать не приходится.
К завтраку никто даже не притронулся.
Мы все одеты, вооружены и готовы предстать лицом к лицу с тем, что может для многих из нас оказаться мгновенной смертью. Я чувствую себя полностью отупевшей. Прошлой ночью мне так и не удалось поспать ни минуты, сердце и мозг у меня продолжают конфликтовать. Что касается моих конечностей, то я их попросту почти не чувствую. Я не ощущаю вкуса еды, которую я, правда, и не ем, и вдобавок что-то случилось у меня со зрением и слухом. Я не могу сосредоточиться на том, что я должна видеть или слышать. Я думаю теперь только о возможных предстоящих потерях и еще о губах Уорнера на своей шее, о его руках на моем теле, о боли и страсти в его взгляде и о тех бесчисленных способах, как я могу сегодня умереть. Я думаю только о том, что Уорнер прикасается ко мне, как он целует меня и терзает меня при помощи своего сердца Адам сейчас сидит рядом со мной и даже не подозревает о том, что я натворила.
Правда, после того как сегодняшний день закончится, это, наверное, уже не будет иметь никакого значения.
Может быть, меня убьют, и, возможно, вся эта агония прошедших семнадцати лет продолжалась напрасно. Может быть, я просто исчезну с лица земли, исчезну навсегда, все мои юношеские страхи станут смешными и нелепыми воспоминаниями.
Но возможно, что я выживу.
Может быть, я выживу, и мне придется встретиться лицом к лицу с последствиями своих поступков. Мне придется прекратить врать самой себе и по-настоящему прийти к какому-то решению.
Мне нужно будет смириться с фактом, что я испытываю противоречивые чувства по отношению к человеку, который безо всяких колебаний способен прострелить голову другому человеку. Я должна буду рассмотреть и возможность того, что я на самом деле превращаюсь в чудовище. В жуткое, эгоистичное существо, которой есть дело только до себя самой.
Может быть, Уорнер все время был прав.
Может быть, мы с ним действительно идеально подходим друг другу.

Почти все уже вышли из столовой. Люди в последнюю минуту прощаются со стариками и детьми, которые остаются здесь. Джеймс и Адам долго прощались утром. Адам и я должны выйти отсюда через десять минут.
— Черт! Кто помер-то?
Я резко поворачиваюсь, услышав знакомый голос. Кенджи встал с кровати. Он здесь с нами. Он стоит рядом с нашим столиком, и хотя выглядит так, что в любой момент может рухнуть на пол, все же он пришел в себя! И он живой.
Он дышит.
— Вот это да! — Адам изумленно смотрит на него. — Не может быть!
— Я тоже рад тебя видеть, Кент, — криво ухмыляется Кенджи и кивает мне: — А ты готова сегодня надрать им задницы?
Я делаю шутливый выпад в его сторону.
— Ух ты! Эй… ну… то есть… — Он прокашливается. Пытается отделаться от меня, и я отступаю. У меня закрыто все тело, кроме лица. На руках у меня перчатки с моими кастетами, а костюм застегнут на молнию до самого подбородка. Кенджи раньше никогда не пытался увернуться от меня.
— Эй, послушай, давай-ка ты временно перестанешь пытаться дотронуться до меня, ладно? — Кенджи хочет улыбнуться, пытается превратить все это в шутку, но я чувствую неловкую тяжесть в его словах, напряжение и даже чуточку страха, которые он тщетно старается спрятать. — Я еще на ногах-то нетвердо стою.
Я чувствую, как кровь бросается мне в лицо, у меня дрожат колени, и я понимаю, что сейчас мне лучше присесть.
— Она тут ни при чем, — говорит Адам. — Ты ведь сам знаешь, что она даже не притронулась к тебе.
— Как раз это мне и неизвестно, — говорит Кенджи. — Но я не собираюсь обвинять ее, я просто предположил, что, может быть, она начала проецировать свой дар и просто еще сама не знает об этом? Потому что я еще раз все обдумал и другого объяснения случившемуся найти не могу. Ну, это, конечно, был не ты, — говорит он Адаму. — Черт побери, то, что Уорнер может дотрагиваться до Джульетты, как мы решили, — это просто счастливая для него случайность. Кстати, о нем нам вообще еще ничего не известно. — Пауза. Он оглядывается по сторонам. — Верно? Может быть, конечно, Уорнер достал из своей задницы какого-нибудь волшебного кролика, пока я усердно занимался тем, что находился на грани жизни и смерти.
Адам хмурится. Я молчу.
— Верно, — продолжает Кенджи. — Так я думал. Поэтому, я полагаю, будет лучше пока мне держаться подальше, если, конечно, не возникнет другая крайняя необходимость. — Он поворачивается ко мне. — Хорошо? Только без обид. Я ведь чуть не умер. Поэтому не будьте ко мне слишком строги.
— Да, конечно, — говорю я и не узнаю собственного голоса — я его едва слышу. Я пытаюсь рассмеяться. И теперь мне уже самой становится интересно, почему я ничего не рассказываю им про Уорнера. Почему получается так, что сейчас я его в каком-то смысле защищаю. Наверное, потому, что я виновата ровно настолько же, насколько он сам.
— Ну и ладно, — отмахивается Кенджи. — Когда мы выступаем?
— Ты с ума сошел, — обращается к нему Адам. — Ты никуда не пойдешь.
— Еще чего!
— Да ты на ногах еле стоишь! — констатирует Адам.
И он не ошибается. Кенджи придерживается за столешницу, чтобы выглядеть увереннее.
— Да я лучше погибну там, наверху, чем буду сидеть здесь, как последний идиот.
— Кенджи…
— Хватит, — прерывает он меня. — Между прочим, одна очень говорливая сорока принесла на хвосте весточку о том, что Уорнер все же унес свою задницу подальше отсюда. Как же это вышло?
Адам издает какой-то странный звук, отдаленно напоминающий смешок, но ему совсем не весело.
— Да кто ж его знает? Я вообще с самого начала был против того, чтобы его держали здесь заложником. Но еще глупее было доверять ему.
— То есть сначала ты высмеял мою идею, а потом Касла, да? — Кенджи удивленно-насмешливо приподнимает брови.
— Это были плохие идеи, — кивает Адам. — Причем обе в равной степени. Теперь мы за них расплачиваемся.
— Ну откуда же я мог знать, что Андерсон согласится на то, чтобы его сыночек сгнил заживо в аду?
Адам вздрагивает, и Кенджи отступает.
— Ой… Прости, парень… Я совсем не то хотел сказать…
— Ладно, забудь, — обрывает его Адам. Лицо его становится серьезным, холодным и отстраненным. — Может быть, тебе сейчас лучше вернуться в медицинский отсек? Мы скоро все уходим.
— Нет, я никуда отсюда не пойду.
— Кенджи, ну пожалуйста…
— Ни за что.
— Ты ведешь себя безрассудно. Это не шутки, — говорю я. — Сегодня многие погибнут.
Но он отвечает мне громким смехом. Смотрит на меня так, будто я произнесла нечто забавное.
— Прости, мне показалось, что ты пытаешься объяснить мне что-то насчет ужасов войны. — Он укоризненно качает головой. — Ты не забыла, что я был солдатом в армии у Уорнера? Ты представляешь себе, чего я успел там насмотреться?! — Он указывает на себя и Адама. — Мы знаем, что можно ожидать там сегодня. Уорнер был безумен. И если Андерсон вдвое хуже своего сына, значит, нам предстоит искупаться в кровавой бане. И я не могу вас пустить туда одних, ребята.
Одна его фраза сильно задела меня. Даже всего одно слово. Мне хочется спросить его:
— Неужели он был настолько жестоким…
— Кто? — Кенджи смотрит на меня.
— Уорнер. Неужели он такой безжалостный?
Кенджи снова громко хохочет. И не останавливается. Он сгибается пополам. Когда он начинает говорить, то практически хрипит:
— Безжалостный? Джульетта, этот парень болен на всю голову. Он самое настоящее животное. Мне кажется, он не представляет себе, что это значит — быть человеком. Если ад где-то действительно существует, мне кажется, он был изобретен специально для него.
Как трудно вынимать меч, который только что вонзился мне в живот.
Я слышу топот ног.
И оборачиваюсь.
Люди должны идти гуськом, чтобы поддерживать строгий порядок, покидая наш подземный мир. Кенджи, Адам и я — единственный бойцы, которые не успели присоединиться к основной группе.
Мы все поднимаемся со своих мест.
— Послушай-ка, а Касл вообще в курсе того, что ты задумал? — обращается к другу Адам. — Мне кажется, он вряд ли одобрит твой план участвовать в сегодняшней операции.
— Касл всегда хотел, чтобы я был счастливым, — как бы между прочим замечает Кенджи. — А если я останусь здесь, то счастливым точно не стану. Мне надо многое сделать. Спасти людей. Произвести впечатление на дам. Он проникнется ко мне уважением.
— А как же остальные? — спрашиваю я. — Все за тебя так переживали — ты видел их? Ты успел рассказать о том, что тебе лучше?
— Не-а, — спокойно отвечает Кенджи. — Они бы сразу обделались, наверное, если б узнали, что я собрался наверх. Я подумал, будет спокойнее, если я не стану шуметь. Я не хочу никого ни пугать, ни расстраивать. Что касается Сони и Сары — бедняжки! — они вырубились. Из-за моей персоны они здорово вымотались, но все равно сами-то они собираются выступить. Им хочется сражаться наравне с остальными, хотя им будет немало работы потом, когда мы разделаемся с армией Андерсона. Я пытался убедить их остаться тут, но они слишком упрямые. Им надо бы поберечь свои силы, — говорит он. — Они и без того много их растратили на меня.
— Это важные растраты… — пытаюсь вставить я.
— Ну, все равно, — парирует Кенджи. — А теперь давайте пойдем, а? Я знаю, что вы все нацелились на Андерсона. — Он поворачивается к Адаму: — Но что касается личных желаний, мне бы хотелось выследить Уорнера. Я бы выпустил пулю в этого урода, чтобы навсегда покончить с ним и закрыть эту тему.
В тот же момент мне кажется, будто кто-то изо всех сил ударяет меня в живот, и мне становится реально плохо. Перед глазами плывут какие-то пятна, я стараюсь сохранять равновесие и гоню от себя прочь образ убитого окровавленного Уорнера.
— Эй! С тобой все в порядке? — Адам отводит меня в сторону. Внимательно изучает мое лицо. В его сосредоточенном взгляде искреннее беспокойство.
— Все хорошо, — вру я. И киваю несколько раз в знак подтверждения своих слов. Трясу головой. — Просто я мало спала ночью, но скоро все пройдет.
Он еще колеблется:
— Точно?
— Абсолютно, — снова вру ему я. Пауза. Хватаю его за рубашку. — Послушай… будь там, наверху, осторожнее, ладно?
Он шумно выдыхает. Кивает мне:
— Хорошо. И ты тоже.
— Пошли-пошли-пошли! — перебивает нас Кенджи. — Сегодня наш день, чтобы достойно умереть, дамочки.
Адам в шутку пихает его в бок. Чуть-чуть.
— Ах вот как? Ты нападаешь на маленького несчастного калеку, да? — Кенджи удерживает равновесие и сам в отместку бьет Адама по руке. — Прибереги свои нервишки для боя, брат. Тебе они еще пригодятся.
Вдали слышен резкий свисток.

Нам пора идти.

Глава 64

Наверху идет дождь.
Мир как будто плачет нам под ноги, предчувствуя, что мы собираемся с ним сделать.
Мы должны разбиться на небольшие группы и сражаться звеньями, чтобы нас не убили сразу всех. У нас нет достаточно людей, чтобы вести постоянное наступление, поэтому нам приходится действовать тайно, быть осторожными и лишний раз не высовываться. И хотя мне неловко в этом признаваться, но я рада, что Кенджи решил выступить вместе с нами. Без него мы были бы гораздо слабее и куда более уязвимы.
Но нам надо где-то спрятаться от дождя.
Мы уже промокли насквозь, и если мы с Кенджи одеты довольно прилично и наше обмундирование хоть как-то защищает нас от влаги, на Адаме одежда из хлопка, и я беспокоюсь за него. Он долго так не выдержит. Все члены «Омеги пойнт» уже рассеялись на местности. Территория, расположенная непосредственно над нашим подземельем, является неконтролируемой — это пустые участки земли, и мы на выходе становимся отличной мишенью для противника.
К счастью, у нас есть Кенджи. И мы трое становимся невидимыми.
Солдаты Андерсона находятся где-то неподалеку.
Нам известно, что с тех пор как сюда прибыл Андерсон, он сделал все возможное, чтобы доказать свою силу и власть, а также продемонстрировать железную хватку Оздоровления. Любое проявление недовольства, выступления оппозиции, не важно, насколько они были слабы, и неубедительны, и в принципе безвредны, жестоко подавлялись. Он недоволен тем, что мы вдохновляем мятежников, и теперь он хочет доказать свою решимость действовать и довести задуманное до конца. То есть, другими словами, уничтожить нас всех. Именно нас.
Несчастные гражданские просто попали под его горячую руку.
Слышны ружейные выстрелы.
Мы, естественно, продолжаем двигаться на этот звук. Мы не произносим ни единого слова. Все понимают, что нужно будет делать и как именно. Наша задача — подобраться к месту бойни как можно ближе и уничтожить максимальное число солдат противника. Мы защищаем невинных. И оказываем поддержку своим товарищам из «Омеги пойнт».
И изо всех сил стараемся при этом не погибнуть.
Я вижу, как вдали начинают вырисовываться жилые кварталы контролируемой территории, хотя дождь мешает хорошо рассмотреть их. Все краски как будто сливаются, смешиваются у горизонта, и мне приходится напрягать зрение, чтобы определить, что же находится там, впереди. Я инстинктивно дотрагиваюсь до пистолетов в кобурах у себя за спиной, и мне тут же вспоминается наша последняя встреча с Андерсоном — наша единственная встреча с этим жутким мерзким человеком, — и мне становится интересно: а что же с ним тогда произошло? Не исключено, что Адам был прав, когда говорил, что Андерсон скорее всего серьезно ранен и теперь, наверное, занимается своим здоровьем. Интересно, появится ли он сегодня на поле боя или нет? Или же он вдобавок ко всему и трус и не выйдет сражаться в своей собственной войне?
Крики людей подсказывают нам, что мы подходим ближе к цели.
Мир вокруг сливается в размытый пейзаж серо-синего цвета с пестрыми вкраплениями в виде деревьев, протянувших вверх к небесам свои руки-ветви словно в молитве, словно они умоляют о пощаде, об облегчении. Они хотят избавиться от той трагедии, в которую были вовлечены помимо своей воли. Этого достаточно, чтобы я мысленно пожалела все растения и всех животных, которые вынуждены созерцать все то, что мы натворили с природой.
Они об этом никого не просили.
Кенджи ведет нас к границе контролируемой территории, и мы дружно прижимаемся к стене одного из стандартных квадратных домиков. Мы прячемся под выступающей крышей. Хотя ненадолго, но все же мы спасаемся от бесконечных сжатых кулаков, которые сыплются на нас с неба в виде дождя.
Ветер вгрызается в оконные рамы, тщетно пытается пробить стены дома. Капли дождя барабанят по крыше, как готовящийся попкорн по стеклу автомата.
Послание с небес вполне понятно: мы сильно разозлились.
Мы в гневе, и мы вас накажем. Вы заплатите за пролитую кровь сполна. Мы не будем просто так пассивно наблюдать за вами, хватит. Мы вас разгромим. Вот что говорят сегодня небеса.
«Как вы могли так с нами поступить?» — шепчут они вместе с ветром.
«Мы ведь дали вам все, буквально все», — говорят нам небеса.
— Ничто больше не будет таким, как было раньше.
Странно, почему я до сих пор не вижу никаких признаков находящейся совсем рядом с нами армии. Впрочем, я не вижу никого и из «Омеги пойнт» тоже. Я вообще никого не вижу. И мне начинает казаться, что этот участок земли выглядит подозрительно мирно.
Я хочу открыть рот и сказать, что нам пора двигаться дальше, как вдруг дверь в домик распахивается.
— Это последняя! — кричит кто-то. — Пряталась вон там. — Со стороны жилых кварталов к дому, где мы прячемся, подходит солдат. Он тащит за собой рыдающую женщину. Она что-то кричит, молит о пощаде, спрашивает про своего мужа, но солдат злобно рычит на нее и требует немедленно заткнуться.
Мне нужно сдерживать себя, иначе эмоции хлынут у меня из глаз и вырвутся из горла.
Я молчу.
Я не дышу.
Откуда-то, откуда именно, я не вижу, выбегает второй солдат. Он что-то одобрительно кричит первому и делает какие-то непонятные для меня движения руками. Я чувствую, как напрягся Кенджи, стоящий возле меня.
Что-то случилось.
— Отправим ее к остальным, — кричит второй солдат, — и можно считать, что эту зону мы очистили полностью.
У женщины снова начинается истерика. Она визжит, пытается царапаться. Она хочет объяснить солдату, что не сделала ничего плохого, она ничего не понимает, не знает, куда подевался ее муж, она просто искала здесь свою дочь. Она вопит во весь голос и размахивает руками, стараясь отделаться от солдата, который обращается с ней как с животным.
Тогда он просто начинает тыкать ей в шею стволом своей винтовки и угрожать:
— Если ты сейчас же не заткнешься, я тебя пристрелю!
Она тихо скулит, а потом просто падает в обморок. Она лишается чувств прямо в руках у солдата, и он, не скрывая своего отвращения, тащит ее куда-то, видимо, туда, где они уже собрали много таких несчастных. Я никак не могу понять, что же тут происходит. Я этого не понимаю.
Мы следуем за ними.
Ветер завывает, дождь по-прежнему хлещет и не собирается заканчиваться. В воздухе слышны и какие-то другие звуки, доносящиеся до нас издалека. Другими словами, здесь довольно шумно, вот почему я считаю, что будет безопасно для меня подать голос. Я сжимаю руку Кенджи. Он все это время продолжает проецировать свою силу на меня и Адама, делая нас невидимыми.
— Как ты думаешь, что здесь происходит? — спрашиваю я.
Он не сразу решает ответить мне.
— Они собирают гражданских в группы, — говорит он через несколько секунд. — Потом их будут убивать.
— И эта женщина…
— Да. — Я слышу, как он прокашливается. — Да. И ее тоже расстреляют, как и всех тех, кто, по их мнению, начинает протестовать против их режима или хоть каким-то образом связан с мятежниками. Они теперь убивают не только самых рьяных подстрекателей, — вносит ясность Кенджи. — Казнят и членов их семей, и друзей тоже. Так легче всего держать народ в повиновении. В результате те, кто остается в живых, как правило, предельно напуганы.
Мне приходится несколько раз сглотнуть, потому что тошнота подступает уже к самому горлу.
— Мы должны каким-то образом выручить их, — говорит Адам. — Может быть, нам удастся уничтожить солдат.
— Не исключено, только, ребята, в этом случае мне придется отпустить вас, верно? Я уже теряю силу, энергия убывает с удвоенной скоростью. И вы станете видимыми. Вы превратитесь в прекрасные мишени.
— Но у нас не остается выбора, так ведь? — спрашиваю я.
— Можно попробовать снять их снайперским методом, — предлагает Кенджи. — Совсем не обязательно вступать с ними в открытый бой. Такой вариант никто не запрещает. — Он замолкает, но тут же добавляет: — Джульетта, тебе раньше не приходилось оказываться в подобной ситуации. Пойми, я с радостью приму твое решение оставаться вне линии огня. Не все смогут выдержать то зрелище, которое очень скоро откроется нам, если мы все же решим следовать за этими солдатами. И я тебя не стану в этом винить. Тут нет ничего постыдного, пойми.
Я чувствую привкус металла во рту, но все же нагло вру ему:
— Со мной все будет в полном порядке.
Он выжидает всего пару секунд, потом говорит:
— Просто… ну хорошо… в таком случае прошу тебя, не бойся использовать свои способности, чтобы защищаться. Я понимаю, что тебе не нравится причинять людям боль и так далее, но эти ребята сюда тоже не прогуляться вышли. Уж они-то обязательно воспользуются своим шансом убить тебя.
Я киваю, хотя при этом знаю, что он этого все равно не увидит.
— Хорошо, — говорю я. — Да, я все понимаю.
Но при этом я чувствую, что начинаю паниковать.

— Пошли, — шепчу я.

Глава 65

Я не чувствую своих ног.
Двадцать семь человек выстроили в шеренгу. Они стоят бок о бок посреди большого пустого поля. Здесь мужчины, женщины и дети, все самого разного возраста. Большие и маленькие, высокие и низкие. Они стоят перед отделением из шести вооруженных солдат, готовящихся казнить их всех. Дождь не перестает лить. Он как будто стал злее и жестче. Вода обрушивается на нас сверху, отчаянно колотит всех и вся своими слезами, твердыми, как мои кости. Ветер — тот вообще, похоже, сошел с ума.
Солдаты еще что-то обсуждают. А именно как лучше убить несчастных. Как избавиться от двадцати семи пар глаз, уставившихся вперед. Кто-то тихо плачет, кто-то трясется от горя и ужаса, остальные держатся стоически, без страха глядя в лицо смерти.
Один из солдат стреляет.
Первый мужчина в шеренге оседает на землю, и мне кажется, будто кто-то хлестнул мне по спине кнутом. Самые разные эмоции пробегают по мне с огромной скоростью, и я боюсь сейчас лишиться чувств. Я цепляюсь за сознание с животным отчаянием, я пытаюсь сглотнуть слезы, заставить их убраться прочь с глаз, я пытаюсь не обращать внимания на боль, разрывающую меня изнутри пополам.
Я не понимаю, почему никто не шевелится, почему они продолжают стоять на месте, почему никто из гражданских не пытается убежать, спастись, и только потом до меня доходит, меня осеняет: бежать или сопротивляться тут бесполезно. Это не вариант. Они обречены. У них даже нет оружия. Никакого.
Зато у меня есть.
У меня есть пистолет.
Даже два.
Наступает подходящий момент, вот где мы должны проявить себя, вот где нам суждено сражаться, нам троим, троим постаревшим детям, чтобы спасти двадцать шесть человек. Спасти или погибнуть самим вместе с ними. Мой взгляд прикован к девчушке чуть постарше Джеймса, она широко раскрыла глаза от ужаса, она так напугана, штанишки спереди у нее уже намокли. И все это рвет меня на части, все это просто убивает меня, свободной рукой я уже тянусь к пистолету и говорю Кенджи, что я готова к бою.
Я вижу, что тот же солдат начинает прицеливаться уже во вторую жертву, и в тот же момент Кенджи отпускает нас.
Мы выхватываем из кобуры свои три пистолета, и мне кажется, что я слышу свист пуль даже еще до того, как они вылетают в воздух. Одна из них красной меткой попадает в шею солдата, хотя я не знаю, моя ли это пуля или нет.
Впрочем, сейчас это уже не так важно.
Мы должны справиться еще с пятью солдатами, и они теперь хорошо видят нас.
Мы бежим.
Мы уклоняемся от пуль, посланных нам вслед, и я вижу, как Адам падает на землю. Я вижу, что он продолжает стрелять, хотя не могу определить цель. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь отыскать Кенджи, но он исчез, и это меня радует. Еще три солдата падают замертво. Адам пользуется замешательством противника и укладывает наповал еще одного. Я стреляю в пятого со спины.
Я не знаю, убила я его или нет.
Мы кричим и просим гражданских следовать за нами, мы отводим их назад в жилые кварталы, время от времени крича на них и напоминая, чтобы они пригибались почаще и не попадались на глаза солдатам оздоровленцев. Мы говорим, что подмога скоро прибудет, а пока что мы делаем все возможное. Они тянутся к нам, хотят потрогать нас, поблагодарить от души и пожать нам руки, но у нас на это все нет времени. Мы должны переместить их в более или менее безопасное место и двигаться дальше, туда, где сейчас происходит основное сражение.
Я никак не могу забыть того мужчину, которого нам так и не удалось спасти. У меня не выходит из головы этот человек под номером двадцать семь.
Я не хочу, чтобы такое когда-либо повторилось на моих глазах.
Мы пробегаем милю за милей к своей цели, теперь уже ни от кого не прячась и не имея никакого определенного плана. Мы до сих пор не разговариваем друг с другом. Мы не стали обсуждать то, что успели сделать, или то, что нам еще предстоит. Мы знаем только то, что нам надо бежать вперед.
Мы следуем за Кенджи.
Он находит путь, петляя по вымершим жилым кварталам, и мы понимаем, что тут произошло что-то страшное. Нигде не видно признаков жизни. Маленькие металлические коробки, которые служат жильем для гражданских, полностью разрушены, но мы понятия не имеем, находились ли в них люди в момент невиданной катастрофы.
Кенджи напоминает нам о том, чтобы мы держали ухо востро и смотрели в оба.
Мы углубляемся в самый центр контролируемой территории, того куска земли, который предназначен для обитания гражданского населения. Наконец до нас доносится топот ног и шум машин.
Где-то рядом идут танки.
Они работают на электричестве, а потому почти не слышны, когда движутся по улицам, но я достаточно повидала их и знаю, что означает это тихое мурлыканье электродвигателей. Адам и Кенджи тоже хорошо знакомы с ними.
Мы идем на этот звук.
Нам приходится сражаться с ветром, который словно вознамерился не пускать нас больше вперед, как будто он знает, какой ужас ожидает нас там, а потому хочет отбросить назад, пытается защитить от кошмаров, происходящих в дальней части жилых кварталов. Ветер не хочет, чтобы мы все это увидели своими глазами. Он не хочет, чтобы мы погибли уже сегодня.
Где-то недалеко раздается взрыв.
Метрах в двадцати от нас вспыхивает огромное пламя, летящее вверх, в атмосферу. Языки его лижут землю, пожирая кислород, и даже дождь не в состоянии потушить огонь. Они раскачиваются из стороны в сторону на ветру, но потом смиряются и покорно затихают, умирая где-то высоко в небе.
Мы должны быть там, где только что родилось это пламя. Там произошло что-то серьезное и очень важное.
Мы пытаемся как можно скорее пройти через топкую часть дороги, где ноги увязают в грязи, сильно тормозя наше продвижение, и я перестала чувствовать холод. Мы бежим дальше, и я забыла о том, что промокла насквозь. Я только ощущаю приток адреналина, кочующего по моим конечностям, заставляя меня нестись вперед с пистолетом в руке, который я готова нацелить во врага, чтобы выстрелить.
Но как только мы добегаем до места взрыва, я понимаю, что еще немного — и я выроню свой пистолет.
Я едва не падаю на землю.
Я почти не верю своим собственным глазам.

Глава 66

Повсюду я вижу убитых, убитых и снова убитых.
Так-много-мертвых-тел-перемешанных-с-землей-и-вмятых-в-нее-что-я-не-могу-понять-они-наши-или-чужие-и-мне-удивительно-что-же-все-это-значит-и-я-уже-не-понимаю-саму-себя-и-зачем-этот-пистолет-у-меня-в-руке-и-еще-я-думаю-обо-всех-этих-солдатах, я думаю-о-том-что-они-ведь-такие-же-как-и-Адам, как-и-миллион-других-измученных-осиротевших-душ-которые-просто-хотели-выжить-и-соглашались-на-любую-работу-что-бы-им-ни-предложили…
Мое сознание объявило войну самому себе.
Я часто моргаю, чтобы загнать слезы назад, чтобы исчезли и этот дождь, и весь этот ужас, и я понимаю, что должна шевелить ногами, я понимаю, что мне нужно двигаться вперед и проявлять храбрость. Я должна сражаться, нравится мне все это или нет, потому что мы не должны допустить, чтобы этот кошмар продолжался.
И в этот момент на меня кто-то нападает сзади.
Меня сбивают с ног. Я падаю на землю лицом в грязь, и я начинаю отчаянно лягаться, я хочу закричать и понимаю, что кто-то успевает выкрутить у меня из руки пистолет. Чей-то локоть упирается мне в спину, а Кенджи и Адам куда-то подевались, они, наверное, уже сражаются где-то в центре боевых событий, а я сейчас, наверное, умру. Я понимаю, что для меня все кончено, хотя все это кажется каким-то нереальным, как будто это просто увлекательная история, которую мне кто-то пересказывает. Потому что смерть — это нечто странное и отдаленное, и приходит она к незнакомым людям, к совершенно посторонним людям, и, уж конечно, со мной такое не может произойти, только не со мной, не с тобой и ни с кем из всех нас.
И все же все это происходит на самом деле.
Ствол пистолета прижимается к моему затылку, и чей-то сапог упирается мне в спину, а в рот уже набилась грязь. Сколько же бесполезных секунд я прожила и не прожила. Миллионы? Все они сейчас мелькают передо мной. Я ясно вижу их.
Кто-то переворачивает меня.
Тот, кто только что угрожал мне пистолетом, теперь нацелил его мне прямо в лицо. Он изучает меня так, будто вознамерился прочитать мои мысли. Я в смятении, я не понимаю, что может означать этот сердитый взгляд серых глаз, эта строгая линия сжатых губ, потому что он, похоже, не собирается нажимать на спусковой крючок. Он не убивает меня, и это, пожалуй, удивляет меня больше всего. Я буквально каменею.
Мне нужно снять перчатки.
Он что-то кричит, но что именно, я не понимаю, да и обращается он вовсе не ко мне. Он не смотрит на меня, он зовет кого-то издалека. Я пользуюсь этим моментом, стягиваю стальной кастет с левой руки и швыряю его на землю. Теперь нужно снять перчатку. Мне обязательно нужно снять перчатку, потому что только тогда появится единственный шанс выжить, но из-за дождя кожа сильно намокла и перчатка буквально прилипает к моей руке. Она никак не снимается, а солдат уже снова повернулся, ко мне лицом. Он видит, что я задумала сделать, рывком поднимает меня на ноги, заламывает мне руки за голову и снова приставляет пистолет к затылку.
— Я знаю, что ты собираешься сделать, маленькая дрянь, — говорит он. — Мы про тебя слышали. Только шевельнись — я тебя сразу же пристрелю.
Но я почему-то не верю ему.
Мне кажется, что он не мог получить приказ стрелять в меня, потому что иначе он уже давно бы сделал это. Но он чего-то ждет. Он ждет чего-то такого, что я не могу понять, и мне нужно действовать стремительно. Надо срочно что-то предпринять, только я не знаю, что именно. Я только пытаюсь вцепиться в его руку своей, я хочу хоть как-то ослабить его хватку. Но он встряхивает меня, орет и велит перестать дергаться. Он так сжимает мне шею, что я начинаю задыхаться. Я сильней сжимаю ему предплечье, стараюсь избавиться от него, но мне уже не хватает воздуха. И теперь я уже не уверена в его намерениях сохранить мне жизнь, и я перестаю понимать смысл своих поступков. В этот миг я слышу его истошный крик.
Оказывается, я успела буквально раскрошить все кости в его руке.
Он падает на землю, бросает пистолет, хватается за искалеченную руку и так душераздирающе кричит, что я почти испытываю раскаяния по поводу того, что натворила.
Но вместо этого я пускаюсь наутек.
Но мне не удается пробежать и несколько метров, потому что я тут же врезаюсь сразу в трех солдат, которые мчатся на крик своего товарища. Они видят мое лицо и сразу же вспоминают, кто я такая. Лицо одного из них мне тоже кажется почему-то знакомым, как будто я и раньше видела его каштановые космы, и только тогда до меня начинает доходить: они хорошо знают меня. Эти солдаты видели меня вместе с Уорнером, когда я еще была у него на базе в качестве пленницы. Тогда он устроил целый спектакль, представив меня своим подопечным. Разумеется, они сразу же узнали меня и сейчас.
И уж они-то точно меня никуда не отпустят.
Эти трое сбивают меня с ног, и я снова падаю лицом в грязь. Они прижимают к земле мои руки и ноги, как будто намереваются оторвать все мои конечности сразу. Я тщетно стараюсь отбиться. Я стараюсь сосредоточиться, чтобы хоть как-то сфокусировать свою энергию, и я уже, кажется, почти справилась со своим рассудком, как вдруг
я ощущаю сильный удар в голову и почти теряю сознание.
Все звуки смешиваются, сливаются в ровный гул, краски сбиваются в расплывчатое пятно, и я не понимаю, что со мной происходит, потому что перестаю чувствовать собственные ноги. Я даже не могу точно сказать, иду ли я куда-то самостоятельно или же меня несут, хотя при этом ощущаю капли дождя. Я чувствую, как вода струится у меня по лицу, потом раздается лязг металла, я смутно слышу знакомый гул электрического двигателя, после чего дождь прекращается. Он пропадает совсем, и теперь я уверена только в двух вещах, причем в одной из них на все сто процентов.
Я нахожусь в танке.
Я скоро умру.

Глава 67

Я слышу завывание ветра, больше похожее на колокольный звон.
Потом этот звон переходит в бешеную какофонию, и ветер уже кажется реальной угрозой жизни, и я не перестаю думать о том, что этот звон кажется мне до боли знакомым. Голова у меня идет кругом, но мне нельзя сейчас лишаться чувств. Я должна понять, куда они меня везут. Надо постараться определить, где именно я нахожусь. Надо разобраться, куда мы направляемся, и я потихоньку поднимаю голову, стараясь делать это незаметно. Пусть они думают, что я по-прежнему нахожусь без сознания.
Солдаты едут молча.
Я зря надеялась на то, что смогу собрать хоть кусочки информации о том, куда мы направляемся, из их разговора. Они за все время поездки не произнесли ни единого слова. Они больше похожи на машины, на каких-то роботов, запрограммированных на выполнение определенной цели. Мне странно, мне интересно узнать, зачем им понадобилось увозить меня с поля боя, если требуется всего-навсего убить меня. И почему моя смерть должна стать такой особенной? И зачем теперь они выносят меня из танка навстречу бушующему злому ветру? Я осмеливаюсь чуточку приоткрыть глаза, и тут меня ожидает настоящий сюрприз. Поначалу я чуть не задохнулась от удивления.
Это тот самый дом.
Дом, стоящий на неконтролируемой территории, свежевыкрашенный в голубой цвет, как яйца малиновки. Это единственный дом в округе, который не развалился и не разрушился и сохраняет жилой вид в радиусе пятисот километров или даже больше. Именно про этот домик говорил тогда Кенджи, что это скорее всего ловушка. Именно здесь, как мне тогда сразу показалось, я должна была встретиться с отцом Уорнера. И только тут до меня все доходит. Как будто меня огрели по голове тяжеленной кувалдой. Причем все это происходит мгновенно. И осознание истины буквально разрывает мне мозг.
Андерсон должен быть именно здесь. Наверное, он хочет собственноручно убить меня.
Я для него ценный подарок.
Они даже звонят в дверной звонок.
Я слышу шарканье ног. Скрип половиц. Я слышу, как рвется ветер на свободе, и я предчувствую, что должно совершиться в ближайшие минуты. Я вижу, как Андерсон пытает меня до смерти самыми изощренными способами. Но еще я думаю о том, как бы мне выбраться из этой ситуации. Андерсон слишком умен. Наверное, он прикует меня цепями к полу и будет по одной отрубать мне руки и ноги. Он собирается насладиться моими мучениями по полной программе.
Он сам открывает нам дверь.
— А, это вы, джентльмены, большое спасибо, — говорит он. — Прошу следовать за мной.
Я чувствую, как солдат, несущий меня на руках, перемещает мое мокрое обмякшее и ставшее сразу тяжелым тело, и меня всю неожиданно пронизывает холод, меня охватывает дрожь. Очевидно, слишком долго я бежала под проливным дождем…
Меня трясет, но только не от страха.
Я вся горю, но не от гнева.
Я, кажется, вне себя, и сейчас, даже если бы мне представилась возможность защищаться, я, наверное, не знала бы, что и как должна делать. Просто удивительно, сколько раз за сегодня я уже могла бы встретить свой конец.
От Андерсона исходит аромат дорогого одеколона. Я чувствую этот запах, даже несмотря на то что нахожусь на руках совсем другого мужчины. Надо признаться, что этот запах мне нравится, и от этого я начинаю беспокоиться. Он закрывает за нами дверь, предварительно отправив остальных солдат заниматься их делами. По сути, это означает, что они отправятся снова убивать людей.
Теперь мне кажется, что у меня начались галлюцинации.
Я вижу зажженный камин, такой, о которых я читала в книгах, но наяву не встречала ни разу. Я вижу уютную гостиную с мягкими плюшевыми диванчиками. Пол украшает толстый ковер с восточным рисунком. На каминной полке стоят какие-то фотографии, которые со своего места я рассмотреть не могу, а Андерсон требует, чтобы я очнулась. Он говорит, что мне следует принять ванну, потому что, дескать, я успела сильно перепачкаться и, мол, так дела у нас не пойдут. Он еще добавляет, что я нужна ему проснувшаяся и адекватная, а то иначе будет совсем не интересно, и мне начинает казаться, что я окончательно сошла с ума.
Потом я слышу тяжелые шаги. Кто-то поднимается по лестнице, и мое тело также перемещается наверх вместе с шагами. Противно пищит открываемая дверь. Еще чьи-то шаги, слышны какие-то слова, но разобрать их я уже не в состоянии. Кто-то кому-то что-то говорит, потом меня роняют на жесткий и холодный пол.
Я слышу, как начинаю невольно хныкать.
— Только осторожнее, нельзя дотрагиваться до ее кожи. — Это единственное предложение, которое мне все-таки удается разобрать. И еще отдельные слова: «купать», «выспаться», «утром» и, наконец, «нет, не думаю» и «очень хорошо». После этого какая-то дверь с шумом захлопывается. Этот звук раздается где-то рядом с моей головой.
Кто-то пытается снять с меня костюм.
Я прихожу в себя, я моментально реагирую на этот звук и тут же чувствую, как все мое тело словно разрывается на части. Боль достигает моей головы, и только теперь я начинаю понимать, в чем тут дело. Я даже не помню, когда я в последний раз что-то ела. Я не спала уже больше суток. Я вся промокла, голова у меня разболелась, мне выкручивали руки и ноги и истязали меня как хотели, и теперь эта боль проявила себя. Но я не позволю снимать с себя одежду ни одному незнакомцу. Лучше сразу умереть.
Но голос, доносящийся до меня, совсем не мужской. Он звучит довольно мягко и спокойно, с какой-то материнской заботой. Женщина обращается ко мне на каком-то непонятном языке, а может быть, я настолько вымоталась, что сама не понимаю уже простых слов. Она как будто пытается успокоить меня. Она массирует мне спину, затем я слышу, как включили воду, и мне становится тепло. Оно словно окутывает меня, и я чувствую горячий пар. Наверное, я нахожусь в ванной комнате, и я вспоминаю о том, что горячий душ в последний раз я принимала еще тогда, когда находилась на базе у Уорнера.
Я хочу открыть глаза, но у меня это не получается.
На веки как будто навалились две наковальни. Вокруг все черное и непонятное, и я с трудом вспоминаю, где я, кто я и что со мной случилось. Сквозь щелочки глаз я все же кое-что вижу: это сияющий фарфор, значит, я действительно нахожусь с ванной комнате. Я пытаюсь забраться в саму ванну, несмотря на слабый протест женщины.
Я переваливаюсь через бортик ванны прямо в одежде, в перчатках и сапожках и испытываю нечеловеческое наслаждение, о котором не смела раньше и мечтать.
Тело начинает оттаивать, зубы уже не стучат, мышцы понемногу расслабляются. Волосы плывут по воде и щекочут мне нос.
Я погружаюсь в ванну с головой.

И ЗАСЫПАЮ.

Глава 68

Я просыпаюсь в постели, похожей на рай, в одежде, принадлежащей какому-то мальчишке.
Мне тепло и уютно, но все еще я ощущаю дискомфорт в теле. Голова по-прежнему болит, и я не совсем понимаю происходящее. Я сажусь на кровати и оглядываюсь по сторонам.
Это чья-то спальня.
Я укутана в сине-оранжевые простыни, разрисованные маленькими рукавицами для игры в бейсбол. В комнате стоит небольшой письменный стол с таким же маленьким стульчиком, шкафчики для одежды и для книг, наверху у каждого выставлены пластмассовые игрушки-сувениры. Я вижу самую обыкновенную дверь с привычной медной ручкой. Дверь, по всей видимости, ведет наружу. Я вижу высокие зеркала, раздвигающиеся в стороны, за которыми, судя по всему, находится стенной шкаф. Направо от меня стоит прикроватная тумбочка с будильником и стаканом воды, за который я тут же судорожно хватаюсь.
И выпиваю его до дна с какой-то неприличной скоростью.
Я выбираюсь из кровати и обнаруживаю, что одета в темно-синие шорты, которые мне так велики в талии, что вот-вот упадут вниз. Еще на мне серая футболка с каким-то логотипом, причем тоже непомерно большая. Носков на мне нет, равно как и перчаток.
И никакого нижнего белья.
Вообще никакого.
Мне интересно, а что будет, если я попытаюсь выйти за пределы этой комнаты? Попытаться все же стоит. Я понятия не имею, почему я оказалась именно тут. И почему я до сих пор еще жива.
Перед зеркальным стенным шкафом я замираю.
Волосы мне вымыли, и теперь они обрамляют мое лицо густыми мягкими волнистыми локонами. Кожа чистая и, если не считать нескольких царапин, безупречная. Глаза широко распахнуты. Странная яркая смесь сине-голубого, мигая, смотрит из зеркала на меня, одновременно удивленная и бесстрашная.
Но что касается шеи…
Шея представляет собой один громадный кровоподтек, который портит общее впечатление от моей особы. Я даже не представляла себе, как сильно душил меня вчера тот солдат, пытаясь скорее всего разделаться со мной окончательно. Да, кажется, это было именно вчера. Но только теперь я понимаю, что мне очень больно глотать. Я резко выдыхаю и прохожу зеркала. Надо найти способ выбраться отсюда.
От одного моего прикосновения дверь открывается.

Я вглядываюсь в коридор в поисках признаков жизни. Я понятия не имею, сколько сейчас времени и вообще во что меня угораздило впутаться. Я не знаю, есть ли в этом доме кто-нибудь еще, кроме Андерсона, и что это за женщина, помогавшая мне в ванной комнате, и мне придется самостоятельно оценивать ситуацию. Нужно постараться определить, насколько опасно мое нынешнее положение, и выяснить, смогу ли я разработать план своего спасения.
Я на цыпочках подхожу к лестнице, стараясь ступать бесшумно.
Но из этого у меня ничего не получается.
Ступеньки скрипят и стонут при каждом моем шаге, и я не успеваю ретироваться, потому что в тот же миг слышу, как он сам снизу зовет меня по имени.
Андерсон находится внизу, на первом этаже.
— Не стоит стесняться, — говорит он. Я слышу шорох бумаги. — У меня здесь нашлась еда для тебя. Я же знаю, что ты проголодалась.
Неожиданно сердце у меня начинает отчаянно колотиться где-то в горле. Я не успеваю продумать все варианты своего поведения, и я вынуждена признать, что мне невозможно было бы спрятаться в его же собственной берлоге.
Поэтому я спускаюсь по лестнице к нему.
Он все такой же красавец, каким был прежде. Идеальная прическа, гладкие блестящие волосы, свежевыглаженная накрахмаленная рубашка, отутюженный костюм. Он сидит в гостиной на одном из уютных крохотных диванчиков-кресел, на коленях у него накинут легкий плед. Возле ручки кресла я замечаю выдающуюся, хотя и несколько грубоватую, трость с искусной резьбой. В руке он держит газету и какие-то бумаги.
До меня доносится аромат кофе.
— Прошу, — обращается он ко мне, совершенно не удивленный моим внешним видом, — присаживайся.
Я послушно сажусь.
— Как ты себя чувствуешь? — интересуется он.
Я смотрю на него, но ничего не отвечаю.
Он понимающе кивает:
— Да-да, я вижу, ты весьма удивлена встретить меня именно здесь. Милый домик, верно? — Он оглядывается по сторонам. — Я решил сохранить его сразу же, как только перевез свою семью туда, что сейчас принято называть Сектором 45. Сектор должен был принадлежать мне, в конце концов. Оказалось, что это идеальное место, где можно сохранить свою жену. — Он машет рукой куда-то в сторону. — Дело в том, что она не очень комфортно чувствует себя на контролируемой территории. — Он говорит мне все это с таким видом, будто я должна отчетливо понимать, что он вообще имеет в виду.
Сохранить свою жену? О чем это он?
Хотя мне самой странно думать о том, что его слова вообще могут меня хоть как-то удивить или обескуражить.
Похоже, что Андерсон заметил легкое смущение у меня на лице. Ему тоже кажется это занятным.
— Неужели я должен расценивать это так, что мой влюбленный сыночек так и не удосужился рассказать тебе о своей любимой мамочке? Значит, он так и не сумел распространиться на тему, как сильно он любит то самое существо, которое его породило когда-то.
— Что? — только и удается вымолвить мне.
— Я действительно поражен, — признается Андерсон, но вид при этом у него такой, словно он вовсе и не поражен ничем. — Странно, почему он не рассказал тебе про свою больную, давно хворающую мать, которая живет в этом доме. А он не говорил тебе, что именно поэтому и стремился остаться именно здесь, в этом секторе? Нет? Вообще ничего не говорил? — Он осуждающе качает головой. — Я буквально сражен, — снова лжет мне Андерсон.
Я стараюсь успокоить свое разогнавшееся в галоп сердце, пытаюсь догадаться, зачем он все это мне рассказывает, стараюсь угадать, что произойдет дальше, но он постоянно опережает меня, и ему удается удивлять меня снова и снова.
— Когда меня выбрали Верховным главнокомандующим, — продолжает Андерсон, — я должен был оставить мать Аарона здесь, а его самого забрать с собой в командный пункт стратегического назначения. Но мальчишка не хотел оставлять мать одну. Ему приспичило самому заботиться о ней. Он, видите ли, считал своим долгом оставаться с ней, как какой-то глупый ребенок, — говорит он, повышая под конец голос так, словно он забыл, где он находится и с кем разговаривает. Андерсон шумно сглатывает и старается поскорей прийти в себя и вернуть себе свое обычное хладнокровие.
А я жду.
Жду, когда же на мою голову обрушится заготовленная заранее наковальня.
— Он не говорил тебе, сколько еще достойных бойцов мечтало стать во главе Сектора 45? Сколько у нас было прекрасных кандидатов на эту должность? Ему ведь тогда было всего восемнадцать лет! — Он смеется. — Все посчитали, что я попросту сошел с ума. Но я решил дать ему такой шанс. Я подумал, может быть, ему пойдет впрок такая работа и сознание собственной ответственности.
Я продолжаю ждать.
Глубокий вздох. Затем:
— А он говорил тебе о том, что ему пришлось сделать, чтобы доказать, что именно он достоин занять данную должность?
Вот, начинается.
— Он не говорил тебе, что я заставил его сделать, чтобы именно его посчитали достойным?
Внутри меня уже все давно умерло.
— Нет, — говорит Андерсон, причем глаза его словно загораются в этот миг. — Я подозреваю, что об этом он тебе даже не упоминал, верно? Могу поспорить, что об этой стороне своей жизни он предпочел умолчать. Я угадал?
Я не хочу этого даже слышать. Я ничего не хочу узнавать. И больше выносить этой пытки я уже не могу…
— Не волнуйся, — говорит Андерсон, — я сам не стану проявлять инициативу. Пусть он лично сам поделится с тобой интереснейшими подробностями.
Я уже неспокойна. Я совсем неспокойна и начинаю впадать в панику.
— Я скоро должен буду возвратиться на базу, — говорит мне Андерсон, просматривая какую-то документацию. Его, похоже, совсем не беспокоит то, что наш разговор фактически представляет собой его монолог. — Я не могу оставаться долго под одной крышей, как его мамаша, в таком месте. К тому же я плохо нахожу общий язык с больными людьми, к сожалению. Хотя здесь для меня местечко отыскалось довольно симпатичное, учитывая все сложившиеся обстоятельства. Я иногда использую его как свою штаб-квартиру, чтобы именно отсюда наблюдать за тем, что происходит в жилых кварталах контролируемой территории.
А бой идет.
Сражение продолжается.
Там не прекращается кровопролитие. Там остались Адам, Кенджи, Касл и другие…
Как же я могла забыть обо всем этом.
Перед мысленным взором мелькают страшные, ужасающие картины того, что могло за это время произойти там, снаружи. И мне даже трудно представить, что именно там случилось. В порядке ли они. Знают ли о том, что я жива. Удалось ли Каслу освободить Брендана и Уинстона.
Может быть, кто-то из тех, кого я знаю, уже погиб.
Я оглядываюсь по сторонам безумным взглядом. Я встаю со своего места, убежденная в том, что все это представление было лишь хорошо продуманной ловушкой, и сейчас мне обязательно нанесут страшной силы удар сзади, или кто-то уже поджидает меня на кухне с огромным ножом. Я начинаю задыхаться, мне явно не хватает воздуха. Что-же-делать-что-делать-что-делать… Наконец я выдаю:
— Что я вообще тут делаю? Зачем вы меня сюда привезли? Почему до сих пор не убили?
Андерсон внимательно смотрит на меня. Склоняет голову набок и говорит:
— Ты меня очень расстроила, Джульетта. Очень, очень сильно расстроила. Ты поступила очень плохо.
— Что? — Другого я ничего сказать не в состоянии. — Вы о чем? — Мне приходит в голову вопрос: а он вообще знает, что случилось с Уорнером? Еще немного, и я раскраснеюсь до корней волос.
Но он только глубоко вздыхает. Хватается за трость, стоящую рядом с его диванчиком. Ему приходится сильно напрячься, опираясь на трость, чтобы подняться на ноги. И даже при всем этом я вижу, что все тело его сильно дрожит.
Он стал калекой.
— Это ты со мной сделала, — поясняет Андерсон. — Тебе все же удалось взять надо мной верх. Ты прострелила мне обе ноги. Ты чуть было не выстрелила мне в сердце и похитила моего сына.
— Нет, — задыхаюсь я, — это была не…
— Это все ты, — обрывает он меня. — И теперь я вынужден наверстать упущенное.

Глава 69

Дышать. Я напоминаю себе о том, что надо постоянно дышать.
— Просто удивительно, — говорит Андерсон, — что ты тогда была совершенно одна. В комнате находилось три человека. Ты, я и мой сын. Мои солдаты самым тщательным образом обыскали все вокруг в поисках подмоги, но выяснилось, что ты тогда действительно пришла одна. — Пауза. — Я-то решил, что ты явилась с целой командой помощников. Видишь, я и подумать не мог, что ты такая отважная и решишься встретиться со мной один на один. Но ты сумела разоружить меня и освободить заложников! Тебе для этого пришлось тащить на себе двух взрослых мужчин, не считая моего сына, чтобы доставить их в безопасное место. И как тебе это удалось — я отказываюсь понимать.
И тут до меня доходит: выбор же так прост.
Либо я рассказываю ему правду про Адама и Кенджи, чем ставлю их жизнь под риск, так как Андерсон тут же начнет охоту на них, либо я принимаю его заблуждение за истину.
Я встречаюсь с ним взглядом.
Киваю. И говорю:
— Вы называли меня глупой девчонкой. Вы говорили тогда, что я слишком труслива и не могу даже защитить саму себя.
Впервые я замечаю дискомфорт в его поведении и взгляде. Наверное, он думает, что я смогу повторить все это еще раз при желании.
И мне тоже начинает казаться, что, да, конечно, смогу. Какая прекрасная мысль!
Но пока что мне еще интересно узнать, зачем же все-таки я ему понадобилась. Почему он так долго разговаривает со мной. Я не тороплюсь немедленно нападать на него. Я понимаю, что у меня перед ним имеется определенное преимущество. Я с легкостью опережу его действия.
Андерсон прокашливается.
— Я собирался вернуться на командный пункт, — говорит он и набирает в легкие побольше воздуха. — Но теперь стало ясно, что моя работа здесь еще не доведена до конца. Ваши люди усложняют мне жизнь, и нам становится все труднее и труднее просто убивать гражданских. — Пауза. — Вернее, даже не так. Убивать их как раз совсем нетрудно. Только это становится непрактично. — Он смотрит на меня. — Если бы я их всех переубивал, тогда кем я стал бы править, верно?
Он смеется. Смеется так, будто только что рассказал мне забавную шутку.
— Что вы хотите от меня? — спрашиваю я.
Он снова набирает в легкие воздух, улыбается и произносит:
— Должен признаться, Джульетта, ты сумела произвести на меня сильное впечатление. Ты одна сумела одолеть меня. Ты проявила прозорливость и взяла в заложники моего сына. Ты выручила двух своих товарищей и вызвала настоящее землетрясение, чтобы спасти всех остальных! — Он снова смеется. Хохочет так, что не может остановиться.
А я и не собираюсь говорить ему, что далеко не все сказанное им правда.
— Теперь я вижу, что мой сын был прав. Ты могла бы стать для нас бесценной, особенно сейчас. Ты знаешь все то, что происходит там у них. Гораздо лучше, чем это запомнил Аарон.
Значит, Уорнер уже виделся с отцом.
И раскрыл ему все наши тайны. Конечно же. Странно еще, что это меня удивляет.
— Ты могла бы помочь мне уничтожить всех своих дружков, — продолжает Андерсон. — И рассказать мне все то, что нам сейчас крайне необходимо узнать. Ты могла бы поведать мне и о других уродцах, о том, на что они способны, в чем заключается их сила и слабость. Ты могла бы провести меня в их убежище. Ты бы сделала все, что я приказал бы тебе сделать.
Мне так и хочется плюнуть ему в лицо.
— Я скорее умру, — говорю я. — Лучше закопайте меня заживо.
— Сомневаюсь, что для тебя это было бы лучше, — говорит он и переносит вес на трость, чтобы было удобнее стоять. — Я думаю, ты сразу изменила бы свое решение, если бы только почувствовала, как начинает плавиться кожа у тебя на лице. Но, — тут же добавляет он. — Я не такой жестокий. Я даже не буду рассматривать такой вариант, если, конечно, тебе вообще интересно это узнать.
Жуткий, страшный человек.
Он широко улыбается. Видимо, мое молчание его вполне удовлетворяет.
— Да, я так и думал.
В этот миг распахивается входная дверь.
Я не шевелюсь. И не оборачиваюсь. Может быть, мне не хочется узнать, что именно сейчас со мной произойдет, но тут я слышу, как Андерсон приветствует вошедшего. И даже приглашает его пройти в дом. Просит его поздороваться с гостьей.
В поле моего зрения появляется Уорнер.
Меня внезапно охватывает страшная слабость. Одновременно я ощущаю некое подобие страха. Мне буквально становится нехорошо. Уорнер молчит. Он одет в свой идеальный костюм, он с такой же безупречной прической и выглядит точно так же, как в самый первый раз, когда я только увидела его. Только взгляд у него сейчас другой. Он смотрит на меня, и я вижу, что он чем-то потрясен, в его глазах такая боль, и мне кажется, что он сам сейчас неважно себя чувствует.
— Ну что, детки, вспомнили друг друга, да? — Андерсону одному снова становится смешно.
Уорнер дышит так, будто только что бегом взобрался на гору, и выглядит, словно не понимает, что тут происходит, почему он все это созерцает. Он смотрит на мою шею, представляющую собой один громадный кровоподтек, что значительно портит мой общий вид, и на лице его отражается некая смесь ужаса и злобы. Мне кажется, что у него при виде перенесенных мной страданий просто разрывается сердце. Он глядит на мою футболку, шорты, и у него невольно раскрывается рот. Но он тут же внутренне сдерживает себя и мгновенно стирает с лица все проявления эмоций. Он хочет сделать вид, что абсолютно равнодушен ко всему происходящему, но я вижу, как взволнованно опускается и вздымается его грудь. Он начинает говорить, но не так громко, как я ожидала.
— Что она здесь делает?
— Я решил ее подобрать для нас, — попросту заявляет Андерсон.
— Зачем? — удивляется Уорнер. — Ты же говорил, что тебе она не нужна…
— Ну… — Андерсон что-то обдумывает. — Это не совсем так. Я, конечно, многое бы выиграл, если бы держал ее при себе, но в последний момент я решил, что ее общество перестало меня интересовать. — Он отрицательно качает головой. Смотрит на свои ноги и тяжело вздыхает. — Как же меня расстраивает ощущать себя калекой. — И тут же снова хохочет. — Просто невероятно расстраивает. Но, — улыбается он, — я по крайней мере знаю способ, как все это можно поправить. Вернуть все в прежнее состояние. Это будет самое настоящее волшебство.
В его глазах появляется какой-то непонятный огонек, злобная улыбка играет на его губах, и от этого мне снова становится не по себе.
— Что вы хотите этим сказать? — спрашиваю я, боясь услышать ответ.
— Мне странно, что ты спрашиваешь меня об этом, дорогая моя. То есть ты думаешь, что я не заметил вылеченное плечо моего сыночка? Оно же стало как новенькое! — Он смеется. — Разве я не должен был задуматься, почему он вернулся не только не искалеченный, но, напротив, полностью исцеленный? На нем нет шрамов, он не испытывает слабости, как будто в него вообще никто никогда не стрелял! Настоящее чудо, — говорит он. — И это чудо подвластно, как сообщил мне мой сын, двум вашим девушкам-уродцам.
— Нет.
Я чувствую, как внутри меня рождается самый настоящий ужас. Он буквально ослепляет меня.
— Да-да. — Он переводит взгляд на Уорнера. — Правда же, сынок?
— Нет, — задыхаюсь я. — Боже мой! Что вы с ними сделали? ГДЕ ОНИ?!..
— Успокойся, — обращается ко мне Андерсон. — С ними все в полном порядке. Я просто забрал их себе, так же как и тебя. Они мне нужны живые и здоровые. Если, конечно, вылечат меня, как ты полагаешь?
— Ты знал об этом? — в отчаянии поворачиваюсь я к Уорнеру. — Это ты сделал? Ты знал…
— Нет, Джульетта, — отвечает он. — Я клянусь, это была не моя идея…
— Вы оба волнуетесь на пустом месте, — говорит Андерсон, лениво махнув рукой в нашу сторону. — У нас есть более важные дела, на которых следовало бы сосредоточить свое внимание. Более интересные и срочные.
— О чем это ты? — удивляется Уорнер. — Похоже, он перестал дышать.
— О справедливости, сынок. — Андерсон переводит взгляд на меня. — Я говорю о справедливости. Мне нравится наводить порядок и возвращать все на свои места. Я ждал твоего приезда. А потому готов показать тебе, что же я все-таки имею в виду. И это, — добавляет он, — нужно сделать в первую очередь. — Теперь он внимательно смотрит на Уорнера. — Ты меня слушаешь? Теперь внимание. Смотришь?
Он достает пистолет.

И стреляет мне в грудь.

Глава 70

Мое сердце взорвалось.
Меня отбрасывает назад, я путаюсь в своих собственных ногах и в итоге падаю на пол, шлепаясь головой о ковер, при этом руки совершенно не помогают мне смягчить удар. Я ощущаю невероятную, непередаваемую словами боль, такую, которую даже представить себе невозможно. Как будто у меня в груди разорвался динамит, как будто меня подожгли изнутри и все вокруг почему-то начинает замедляться.
«Вот так, наверное, и умирают», — проплывает у меня в голове.
Я моргаю, и это событие тоже занимает немало времени. Перед собой я вижу несколько расплывчатых неясных образов, раскачивающиеся блики, не более того, и их неестественные движения сливаются воедино. Звуки спутаны и искажены, они то слишком высокие, то, наоборот, чересчур низкие, и, главное нечеткие, чтобы было возможно хоть что-то разобрать. Они как ледяные электрические разряды, волнами путешествующие по моим жилам. Такое впечатление, что все мое тело заснуло, а теперь пытается снова пробудиться.
Теперь перед собой я вижу лицо.
Я пытаюсь сосредоточиться, чтобы определить его форму, цвет, чтобы все у меня перед глазами сфокусировалось, но это очень, очень трудно сделать. Неожиданно мне становится трудно дышать, мне начинает казаться, будто у меня в горле появились острые лезвия, будто мои легкие проколоты, и чем больше я моргаю, тем сильнее расплывается передо мной картинка. Очень скоро я понимаю, что едва дышу, и я вдруг вспоминаю детство, когда доктора заявили, что я страдаю приступами астмы. Но они ошибались, мое неровное поверхностное дыхание не имело ничего общего с астмой. Оказалось, причиной всему — беспокойство и паника. Но сейчас мои ощущения похожи на те, что я испытывала тогда, когда была маленькой. Это как будто я пытаюсь набрать в легкие побольше воздуха через очень тоненькую соломинку. Как будто легкие закрылись, объявили каникулы. У меня кружится голова, я уже плохо соображаю. И эта боль, боль, нескончаемая боль. Боль ужасная. Это самое страшное. Она нескончаема.
Внезапно я слепну.
Я скорее чувствую кровь, а не вижу ее, я чувствую, как она выливается из меня, а я продолжаю моргать, и моргать, и моргать в тщетной попытке восстановить зрение. Но я не вижу ничего — только белую дымку. Я ничего не слышу, только удары сердца в ушах и еще свое собственное короткое, поверхностное дыхание. Мне жарко, нестерпимо жарко. А кровь такая свежая и теплая, она лужицей растекается подо мной и вокруг меня.
Жизнь вытекает вместе с ней, и я думаю о смерти, я думаю о том, какую короткую жизнь я прожила, как мало мне досталось пожить. Как я провела ее всю в страхе, как никогда не могла постоять за себя, как хотела стать кем-то другим, тем, кем хотят стать все. Целых семнадцать лет я пыталась вогнать себя в шаблон, с которым, как я считала, остальным будет намного комфортнее и безопаснее.
Но ничего не помогало.
Итак, я умру, так ничего и не достигнув. Я никто. Я всего лишь глупая девчонка, истекающая кровью на полу в доме у психопата.
И я думаю, что, если бы мне пришлось все начать заново, я бы поступила по-другому.
Я была бы лучше. Я бы изменила себя. Я сделала бы другим этот жалкий и беспомощный мир.
И начала бы я с того, что убила бы Андерсона.

Плохо только то, что я скоро умру.

Глава 71

Глаза у меня открыты.
Я оглядываюсь по сторонам и думаю — что за странный вариант жизни после жизни? Непонятно, при чем тут присутствующий здесь Уорнер и почему я до сих пор не могу двигаться, да еще эта невероятная не проходящая боль! Что еще более странно — я вижу перед собой Соню и Сару. И я даже не стараюсь понять, как и почему они тут оказались.
А еще я слышу.
Звуки становятся более отчетливыми, и так как мне трудно поднять голову, я решаю вместо этого сосредоточиться на разговоре, доносящемся до моих ушей.
Они спорят.
— Вы должны! — кричит Уорнер.
— Но мы не можем… мы не можем даже д-дотрагиваться до нее, — заявляет Соня, чуть не плача. — Мы никак не сможем ей помочь…
— Я не могу поверить, что она умирает, — захлебываясь слезами, выдавливает Сара. — Я сначала не поверила, что вы говорите правду…
— Она не умирает! — возражает ей Уорнер. — Она не умрет! Пожалуйста, выслушайте меня, я вас прошу! — в отчаянии умоляет он. — Вы можете ей помочь. Я пытаюсь до вас достучаться. Вам всего-навсего нужно дотронуться до меня, и я впитаю вашу силу, ее можно будет проводить через меня. Я смогу управлять вашей энергией и перенаправлять ее…
— Но этого не может быть, — упрямствует Соня. — Это же… Касл нам ничего подобного не говорил… Он бы обязательно нам все рассказал, если бы вы умели делать нечто подобное…
— Господи, прошу вас, послушайте же меня, — настаивает Уорнер, хотя голос у него уже начинает срываться, — я же не пытаюсь вас обмануть…
— Вы нас похитили! — одновременно выкрикивают девушки.
— Это был не я! Это не я вас похитил!..
— С какой стати мы должны вам верить? — спрашивает Сара. — Откуда мы знаем, что это не вы с ней сотворили?
— Почему же вам наплевать на нее? — Он тяжело дышит. — Как вы можете оставаться безразличными? Неужели вам все равно, что она истекает кровью… а я-то думал, что вы с ней подруги…
— Разумеется, нам не все равно! — возмущается Сара. — Но только как мы ей можем сейчас помочь? Куда мы ее заберем? Кому покажем? К ней никто не может прикасаться, и она уже потеряла слишком много крови… вы сами посмотрите на…
Тяжелый вздох.
— Джульетта!..
Шаги рядом со мной топ-топ-топ. Где-то у самой головы. Все звуки снова будто сталкиваются один с другим, сбиваются и кружатся возле меня. Не могу поверить в то, что я еще не умерла.
Даже представить не могу, сколько времени я лежу вот так.
— Джульетта! ДЖУЛЬЕТТА!!!
Голос Уорнера похож на веревку, за которую я хочу ухватиться. Я хочу поймать ее конец, завязать его вокруг пояса, чтобы он вытянул меня из этого парализованного мира, куда я попала, как в капкан. Я хочу сказать ему, чтобы он не волновался, что все в порядке, все будет хорошо, потому что я уже приняла это, я уже готова умереть, только я не могу. Я ничего не могу сказать. Я почти не дышу, я не могу шевелить губами. Я мучительно дышу и удивляюсь, почему мое тело до сих пор никак не может сдаться.
Но вот Уорнер зачем-то встает надо мной, над моим истекающим кровью телом, широко расставив ноги, но так осторожно, чтобы ни в коем случае не задеть меня. Он хватает меня сразу за обе руки выше локтей и говорит:
— С тобой все будет в порядке. Мы сейчас все сделаем… они помогут мне все поправить… ты поправишься. — Он глубоко дышит. — Ты будешь абсолютно здорова. Ты меня слышишь? Джульетта, ты меня слышишь?
Я моргаю и смотрю на него. Я моргаю-моргаю-моргаю-моргаю и понимаю, что меня по-прежнему поражают его глаза. Какой восхитительный оттенок зеленого!
— Каждая из вас пусть возьмет меня за руку! — кричит он девушкам, продолжая крепко держать меня за руки у самых плеч. — Начали! Прошу вас! Умоляю вас!..
И почему-то они решают послушаться его.
Может быть, они увидели что-то в выражении его лица, в его взгляде, в нем самом. Может быть, они увидели то же, что и я в своей туманной расплывчатой перспективе. Отчаяние, боль и страдания как будто впечатались в его лицо, в то, как он смотрит на меня, словно он сам умрет, если сейчас погибну я.
И мне приходит на ум одна мысль — какой удивительный прощальный подарок от этого мира.

Ведь, в конце концов, я не умерла в одиночку.

Глава 72

Я снова ничего не вижу.
В мое тело вливается жар, причем с такой силой, что он буквально заливает мне глаза. Я ничего больше не ощущаю, только этот жар, жар обжигающий наполняет меня всю изнутри — мои кости, нервы, кожу, каждую мою клеточку.
Все мое тело как будто полыхает.
Сначала я приняла этот жар за ту же боль в своей груди, исходящую из отверстия на том месте, где у меня раньше находилось сердце, но постепенно я начинаю понимать, что этот жар не вызывает никакой боли. Наоборот, он обладает некой силой, мощью, он почему-то мне даже приятен. Мое тело не отвергает его. Оно не собирается ни уклоняться от него, ни защититься.
Я чувствую, как отрывается моя спина от пола, и вдруг огонь охватывает мои легкие и я начинаю жадно хватать ртом воздух. Я дышу яростно и жадно, как будто это сейчас и есть самое главное, без чего я не смогу существовать. Я пью кислород, я пожираю его, захлебываюсь им, глотаю его с чудовищной скоростью, и все мое тело вздымается волнами, стараясь поскорее прийти в норму.
В груди такое ощущение, будто ее залатали, будто плоть перерождается и обновляется, исцеляясь в каком-то нереальном темпе, и я моргаю, дышу, верчу головой, стараясь хоть что-то разглядеть вокруг себя, но все остается по-прежнему размытым и неясным, хотя, в общем, мне уже легче справляться с самой собой. Я чувствую пальцы на руках и ногах, я ощущаю все свои конечности, я снова слышу, как бьется мое сердце. Неожиданно лица надо мной становятся ясными и отчетливыми.
И жар в тот же миг куда-то пропадает.
Руки исчезают вместе с ним.
Я снова в бессилии замираю на полу.

И погружаюсь в кромешную темноту.

Глава 73

Уорнер спит.
Я это знаю, потому что он спит рядом со мной. Здесь достаточно темно, но, открыв глаза и недолго поморгав, я понимаю, что на этот раз зрение вернулось ко мне. Я мельком гляжу в окно и вижу, как луна, переполненная светом, бросает его в эту небольшую комнату.
Я все еще нахожусь здесь. В доме у Андерсона. В комнате, которая раньше скорее всего была спальней Уорнера.
А он сам спит на подушке рядом со мной.
Черты его лица такие божественные и неземные в лунном свете! Его лицо обманчиво спокойно и невинно. И я думаю о том, что это просто невозможно. Вот я, а вот и он лежит рядом со мной. А я — рядом с ним.
И мы вместе лежим на его детской кровати.
И он спас мне жизнь.
Невозможно — какое же это глупое слово!
Я чуть шевельнулась, но Уорнер реагирует моментально. Он резко садится в кровати, его грудь вздымается и опускается, он часто моргает. Потом смотрит на меня, видит, что я проснулась, что у меня открыты глаза, и замирает на месте.
Мне хочется сказать ему очень многое. Я должна рассказать ему об очень многом. Мне нужно очень многое сделать, многое обдумать, много чего решить.
Но сейчас у меня всего один вопрос.
— Где твой отец? — шепотом спрашиваю я.
Уорнер отвечает не сразу, а чуть подумав:
— Он вернулся на базу. Уехал сразу после… — снова секунда тишины, потом: —…после того как выстрелил в тебя.
Невероятно.
Он оставил меня истекать кровью в своей гостиной. Какой милый подарочек — вот, мол, сыночек, теперь сам убирай. Какой милый урок для сына. Влюбляйся и смотри, как я пристрелю твою возлюбленную.
— Значит, он не знает, что я здесь? — спрашиваю я Уорнера. — Он не знает, что я жива?
Уорнер отрицательно мотает головой:
— Нет.
«Хорошо, — думаю я. — Очень хорошо. Пусть уж лучше думает, что я умерла».
Уорнер все еще смотрит на меня. Он смотрит и смотрит, как будто хочет дотронуться до меня, но боится приближаться. Наконец он шепчет:
— С тобой все в порядке, любовь моя? Как ты себя чувствуешь?
Я мысленно улыбаюсь, думая о том, сколько же есть разных вариантов, как бы я могла ответить на этот вопрос.
Я думаю о том, что мое тело сейчас, как никогда еще в жизни, измучено и истощено. Я думаю о том, что за два дня я ничего не ела и выпила только один-единственный стакан воды. О том, что никогда еще я так не запутывалась в людях, когда они кажутся кем-то одним, а на самом деле — совсем другие. Я думаю о том, что вот я сейчас лежу здесь на кровати в доме, которого вообще, по сути, не должно было быть, причем лежу рядом с человеком, которого все боятся и ненавидят в Секторе 45. Я думаю о том, как такое возможно, чтобы этот ужасный человек мог обладать такой нежностью. И еще о том, как он спас мне жизнь. Как его родной отец выстрелил мне в грудь. Как всего несколько часов назад я еще лежала на полу в луже собственной крови.
Я думаю о том, что мои друзья, наверное, до сих пор воюют, а Адам скорее всего мучается догадками, где я сейчас и что со мной случилось. А Кенджи по-прежнему тянет на себе ношу сразу нескольких людей и всех, как и раньше, выручает. А вот Брендана и Уинстона, возможно, до сих пор не нашли. И вообще все жители «Омеги пойнт», может быть, уже погибли. И тогда я задумываюсь уже серьезно.
Сейчас я чувствую себя намного лучше. Так хорошо мне не было еще никогда в жизни.
Это даже удивительно, что все теперь стало для меня другим. Теперь вообще все будет по-другому. Мне надо многое сделать. Свести счеты кое с кем. И еще ведь столько друзей ждут моей помощи!
Все изменилось.
Потому что раньше я была ребенком.
Сейчас я, конечно, тоже все еще ребенок, но теперь у меня есть железная воля и стальные кулаки, а по возрасту мне уже полсотни лет, не меньше. Наконец-то мне все стало ясно. Я поняла, что я сильная, может быть, я набралась немного и храбрости. Может быть, теперь-то я смогу делать то, для чего была рождена.
Теперь я стала настоящей силой.
Пусть даже и с отклонением от человеческой природы.
Я живое, ходячее доказательство того, что природа была вполне официально обманута, она сама испугалась того, что натворила, что у нее в итоге получилось.
Я стала сильнее. И злее.
Я готова совершить нечто такое, о чем определенно пожалею, но мне уже все равно. Мне надоело быть милой и послушной. Мне надоело переживать по любому поводу и без. Я больше ничего не боюсь.
Мое будущее представляет собой полный хаос.

И я больше не буду носить перчатки.

Выражение признательности

Я желаю тебе побольше снисходительных друзей, доброжелательных прохожих и долгих часов безмятежного сна. Желаю сладчайших ягод, приятнейших бесед, искреннейших объятий и всех тех, кто смог бы избавить тебя от грусти. Желаю тебе ослепительного северного сияния и взрывов хохота, желаю бесконечности и дороги, ведущей в бесконечность. Желаю всего этого тебе, мой преданнейший друг. Мой муж. Ты мой любимый цвет, мое любимое время года, мой самый лучший день. Я хочу забрать все лучшее в этом мире и подарить тебе.
Мама. Папа. Братья. Моя семья. Я люблю, когда вы смеетесь. Я люблю вас даже плачущих. Я люблю вас, когда мы вместе пьем чай, обсуждая при этом все на свете. Вы самые дивные люди на земле, ибо вам пришлось терпеть меня всю жизнь, ни разу не зароптав. Благодарю вас за каждую поданную мне чашку чая. За то, что я всегда ощущаю пожатие ваших рук.
Джоди Ример. Я поздоровалась — ответом мне была улыбка. Заговорила о погоде — в ответ услышала, что она непредсказуема. Спросила о дороге — и узнала, что путь тернист. Спросила о том, что будет дальше — услышала, что то никому не ведомо. А потом благодаря тебе начались лучшие годы моей жизни. Знаю, что забыть тебя невозможно.
Тара Уэйкем. Ты читала слова, написанные моим сердцем и пером, и понимала их с потрясающей чуткостью и тактом. Благодарю тебя за твой талант, терпение и неиссякаемую доброту. За твои добродушные улыбки. Работать с тобой — для меня огромная честь.
Тана. Ранда. Мы пролили так много слез — в печали и в радости. Но самые сладкие слезы я пролила тогда, когда смеялась вместе с вами. Ваша дружба — дивный дар, ниспосланный свыше, достойной которого я стараюсь быть каждый день.
Сара. Натан. Благодарю вас за вашу беспрестанную поддержку, значение которой невозможно описать словами.
Самайя. Благодарю тебя за подставленное плечо, участие и заботу. Не знаю, что бы я делала без них.
Огромное-преогромное спасибо всем моим милым друзьям в «Харпер-Коллинз» и «Райтерс хаус», которые никогда не получают должной благодарности за то, что делают. Мелиссе Миллер — за симпатию и оптимизм. Кристине Коланджело, Диане Нотон и Лорен Флауэр — за энергию, веру в успех и непревзойденную коммерческую жилку. Марисе Рассел, моему лучшему в мире агенту по рекламе — за ум, сметку и безграничную доброту. Рэю Шеппелу и Элисон Доналти — за умение делать почти живые обложки. Бренне Франзитта — редактору, каких мало (надеюсь, тире тут на месте). Алеку Шейну — за все, но в особенности за адекватную реакцию на появление в офисе странных игрушек. Сесилии де ла Кампа — за приложенные усилия, чтобы мои книги расходились по всему миру. Бетт Миллер — за ее неустанную поддержку. И Кэсси Евашевски из Ассоциации паевых фондов — за снисхождение, чутье и деловую хватку.
Спасибо всем моим читателям! Без вас мне оставалось бы самой разговаривать с персонажами, живущими исключительно в моем воображении. Благодарю вас за то, что вместе со мной вы прошли нелегкой дорогой Джульетты.
Спасибо всем моим друзьям в «Твиттере», «Тамблере» и «Фейсбуке». Вам, наверное, и невдомек, насколько высоко я ценю вашу дружбу, поддержку и понимание.
Благодарю вас сейчас и буду благодарить всегда.